Моя прекрасная принцесса

      Последующая неделя проходит в муторном напряжении, тело, когда-то расслабленное в чужих ласковых объятиях, сейчас напряжено подобно пружине, готовой сорваться в любую минуту. Не помогают ни походы в зал, где он ежедневно разбивает кулаки о боксёрскую грушу, ни друзья, ставшие какими-то далекими — им не дано понять суть его тоски, выкручивающую все силы на поддержание своей первозданной формы, чтобы было больнее, чтобы ныла каждая мышца в теле. Без Сатору под боком жизнь превратилась в сплошную какафонию из редких натянутых улыбок, чьих-то фраз, действий, звуков. В голове Итадори грязь, слякотная масса незнакомой ранее ангедонии, которая набирает обороты и рискует в какой-то момент стать для него фатальной. "Депрессует" — вздыхает Нобара, поправляя на его плечах кофту, пока он бессовестно спит на паре под монотонный бубнеж учителя, вымотанный ночной сменой в клубе. Юджи тоскует по Сатору, как тоскуют собаки по своему хозяину, сидя возле входной двери в ожидании скорого возвращения, и даже ежедневные звонки по видеосвязи не спасают положение, ведь он быстро сворачивает разговор, стоит в его поле зрения появиться кому-то другому, кому-то, кто способен забрать внимание Годжо себе, нагло присвоить его доверие и время. И этот кто-то так называемый друг Сатору, которого в лицо он ещё не видел, но уже сейчас чётко понимает, что дела идут плохо — Итадори знает не по наслышке, что дружбы между альфой и омегой быть не может, кто-то обязательно захочет большего. Сраный друг Сатору претендует на неприкосновенное, то, что принадлежит не ему, и собственническая натура желает разорвать противника в клочья, заставить принять проигрыш, чтобы взгляд пермаментно был опущен вниз, как признак полного поражения. Только Годжо подобных финтов с его стороны не оценил бы, ведь это же его друг, нельзя так. И думать о том, что его омега все видит, но принципиально ничего не делает, ранит то нежное, что в нем еще осталось.       Местами подтаявший лёд разъезжается под ногами, сентябрь в этом году аномально холодный, заморозивший лужи и покрывший их тонкой хрусткой корочкой. Юджи с небывалым удовольствием ломает их подошвой и представляет, как ломаются чужие наглые пальцы от давления. Со смачным хрустом, до криков, сдирающих глотку, до отвратительно кровавого месива вместо рук. Злой рокот зудит в горле и сменяется звучным кашлем, когда он поднимает взгляд на запотевшие витрины знакомых магазинов. Он видит за стеклом высоченные стенды с дорогими журналами от "Vogue" и "Forbes", где красуются селебрити и богачи, сверкая улыбками на миллион. Он видит белоснежную шевелюру, уложенную во что-то красивое и незнакомое ему — это не тот шухер на голове по утрам, в который он всегда вплетал свои пальцы. Он видит отблески в голубых глазах, сокрытых полупрозрачными солнцезащитными очками, видит излом любимых губ, измазанных алой помадой, и разлёт пушистых бровей. Юджи видит на чертовом глянцевом пергаменте модного журнала своего Сатору, улыбающегося на камеру, и чувствует, как желудок делает кувырок, а сердце пускается во все тяжкие. Годжо здесь такой возвышенный, патетичный, как скульптура из мрамора, недоступный для понимания простых смертных, коим является Итадори. Именно сейчас, как никогда раньше, он чувствует эту черту между ними — это небо и земля, они созданы для разных миров, чудом пересеклись в одной точке и связали друг друга обещанием быть вместе, что само по себе беспрецедентно. Он и тот самый Сатору, всю жизнь красующийся на обложках и потративший большую часть времени на светских мероприятиях, где каждый готов себе шею свернуть, оглядываясь в его сторону. Любой другой на его месте бы присвистнул, сказав, что ему невероятно повезло, но Юджи не чувствует себя на сто процентов счастливым, ведь приземлённая версия Годжо ему нравится гораздо больше всей этой яркой мишуры из гламура и страз.       Ноги сами несут его в магазин, чтобы купить этот сраный продукт маркетинга ради одного разворота на первых страницах, где Сатору даёт очередное интервью. Эта популярная его сторона никогда не интересовала Юджи по той простой причине, что ему было достаточно самого присутствия своей бестии, а сейчас, за нехваткой разговоров и поцелуев, хватается за любую возможность узнать хоть что-то — скучает просто до одури по голосу и смеху, которых так сильно не достает. Журнал летит в пакет с продуктами, и он идёт дальше, сквозь толпу равнодушных прохожих, прямо в сердце Сибуи, напичканное неоновыми вывесками и широкоугольными билбордами, рекламирующими какие-то аниме и прочую хрень. Юджи обводит незаинтересованным взглядом экраны и замирает посреди пешеходного перехода, пока вокруг снуют люди, толкая изредка плечами и сумками — он, кажется, слышит родной смех, взирая с высоты собственного роста на изящный разворот его плеч, с которых вот-вот спадёт шелковая рубашка, и на оголённые ключицы эти неотрывно смотрит, ведь знает наизусть их вкус и мягкость кожи. Это всего лишь простая реклама какого-то бренда одежды, но ему хватает с лихвой, чтобы возненавидеть всех, кто принимал в этом косвенное участие. Сатору думает о работе, живёт работой, ему это нравится, понимает Итадори и поднимает взгляд на звездный гобелен над своей головой. Сегодня звезды шлют его к черту.       Оживший за столько дней мобильник в его кармане оповещает о звонке от Мегуми, Юджи отрывается от созерцания прекрасного, возвращаясь в мир реальный, и долго не может нажать на "принять", ведь знает заранее, что его ждёт по ту сторону. Что отклонить пятое по счету предложение выпить в их с Нобарой компании уже не получится, потому что все поводы соскочить давно закончились. Экран потухает на минуту и снова загорается тем же контактом, а он вскидывает взгляд на билборд в последний раз, не найдя там чарующих глаз и тонких ключиц, и неохотно берет трубку.       — Да, Мегуми?       — Приходи, — слышит вместо приветствия и тухло усмехается — ему говорят это уже пятый раз. Пятый раз пытаются вытащить его тело из стен тесной квартиры, где простыни хранят запах ванили; где все ещё лежат чужие вещи, напоминая о былом; где каждый сантиметр пропитан атмосферой тупого одиночества за чувством ностальгии. Его скупое лицо на мгновение разрезает добродушная улыбка, и он вновь прокашливается, чтобы не молчать. — Юджи, ты же знаешь, что это ненадолго, — о чем конкретно говорит друг ему ясно, тут даже не нужно обладать дедуктивными способностями, ведь все их разговоры сводятся к одному — Сатору обязательно вернётся, а если нет, то Нобара лично надерет ему зад, потому что ей надоело ежедневно видеть кислую рожу Итадори. "Переживает" — всегда отмахивался Фушигуро, глядя вслед своей девушке.       — Мне в ночную смену сегодня, прости, дружище, — он не хочет идти ещё и потому, что в их доме всегда царит уют и покой, там понимание и любовь, там семья из двух влюблённых, где ему не место.       Его место рядом со взбалмошным Сатору; в их новом общем доме, на который работает ежедневно, перепрыгивая выше собственной головы, его место в постоянных мелких ссорах и страстных примирениях; в крепких долгих поцелуях и бесчисленных признаниях. Это место он потерял и сейчас находится на перепутье двух дорог: забыться в делах или утонуть в пучине горечи.       — Приходи, — повторяют ещё раз. — Нобара приготовила ужин, тебе должно понравиться. Я купил вискарь, посидим, поболтаем, — Юджи не дают отказать, всего одним предложением ломая хрупкий барьер. — Тебе не обязательно страдать в одиночестве, когда рядом есть друзья, готовые помочь, — обезоруживающие слова заставляют скрипеть зубы от досады.       Он, как и мобильник, стиснутый в руке, впервые оживает за долгое время.

***

      — Залезешь с ногами на диван, я оторву тебе голову, — огрызается Кугисаки по привычке и ставит на журнальный столик закуски. Сегодня она выглядит довольнее обычного, Мегуми сказал, что это его присутствие сказалось на чужом настроении, Итадори сделал вид, что охотно поверил и достал из пакета пачку кикуфуку, купленных в кондитерской, которые жадная Нобара сразу прибрала в свои руки. — Ладно, сегодня можно, — сдаётся под натиском сладкого аромата и уносится с ними на кухню.       Пока на фоне слышится грохот посуды и тихие маты, Мегуми распечатывает бутылку виски и разливает по стаканам, а потом включает телевизор, и мир для Юджи перестаёт существовать: он слышит крики, видит на экране чудовищ в знакомых локациях психиатрической больницы, но на кончиках пальцев начинает фантомно покалывать от ощущений чужой кожи, на бёдрах появляется вес, равный весу Сатору, когда тот впервые сел ему на колени от страха. У Юджи перед глазами не фильм ужасов — там целая жизнь, пережитая заново, от начала до конца. Так и замирает со стаканом в дрожащих руках, стискивая граненые стенки.       — Ясно, — шепчет кто-то голосом Мегуми, и экран меркнет. — Знаешь, какой диагноз я могу тебе вынести?       — Какой? — Итадори спрашивает на автомате, ещё не до конца функционирующий мозг действует по привычке: спросить, если не понял; ответить, если спрашивают; улыбнуться, если надо сделать вид, что все хорошо. Стандартная процедура почему-то сейчас даёт сбой.       — Зависимость, Юджи, — вздыхает он и выхватывает стакан из ослабевших вдруг пальцев. — Беспощадная зависимость. Это нездорóво, в курсе? — на голову прилетает мокрое полотенце, отрезвляя и вырывая из плена отупения, Нобара, оказавшаяся рядом, смотрит грозно, но в ее карих глазах он наблюдает редкое явление — беспокойство. "Идиот" — думает и откидывается назад, полотенцем закрывая лицо. — Я понимаю, что ты его любишь, но думать о нем постоянно нельзя, — Юджи кивает, соглашаясь со словами, только не думать не выходит — все напоминает ему о Годжо.       — Как такой пустоголовый кретин вообще может занимать столько мыслей? — негодует подруга и гладит его по плечу. — Он же придурок с раздутым самомнением и огромным эгоизмом. У тебя ужасный вкус на омег, Юджи, но я тебе сочувствую, — в макушку упирается чужая голова, а нос улавливает запах апельсинов, слева от него Мегуми чем-то шуршит, и в ладонь ложится мягкое, он стаскивает с лица полотенце и смотрит на брелок в своей руке — банальная вещица в виде головы тигра. — Я ходила по торговым центрам и нашла магазинчик с брелоками, где и купила его. Мой тебе подарок, — Итадори гладит бархатный ворс и щурится от странного чувства, кажется, оно называется благодарностью.       — Спасибо.       — Не стоит, — самодовольно лыбится Нобара и ерошит его волосы. — Друзья на то и нужны, чтобы дарить подарки и быть рядом. Даже не думай, что мы оставим тебя одного наедине с дебильными мыслями о тупом Годжо, — во вторую руку ему суют его стакан, и он хохочет. Кажется, Итадори ещё не разучился искренне смеяться.       Бутылка пустеет слишком быстро, Юджи упускает момент, когда откуда-то появляется новая, но продолжает упрямо пить, несмотря на скручивающийся от боли желудок и сухость во рту, Фушигуро подливает ещё и ещё, пока в голове не становится звеняще пусто. Кикуфуку, купленные для Нобары, куда-то пропадают, лишь пустая пачка валяется на столе с кучей непонятных фантиков и крышек от бутылок. Захмелевший Мегуми нежно гладит по голове уснувшую на его плече девушку и перелистывает купленный Итадори журнал, где на весь разворот распечатана фотография Годжо. Он не комментирует ни цитаты из статьи, ни откровения, льющиеся потоком на страницы, ни прикрытую ложь в чужих словах — его взгляд прикован лишь к единственному куску фразы в заголовке: "...свободный омега...". Юджи так же молча читает и в один глоток допивает безвкусный виски — убитые вкусовые рецепторы уже не способны воспринимать алкоголь, а луженая глотка даже не горит. Он вусмерть пьян и почему-то огорчен, то ли текст не оправдал надежд, то ли вера во все человеческое исчезла без следа. Виной тому его наивность? Его влюблённость и желание отдать всего себя с потрохами? Годжо, который даже на расстоянии режет и так израненное сердце?       "Сатору Годжо — свободный омега в двадцать три? Правда или ложь?"       Правда?       Ложь?       Он готов проржаться от души в лицо тому, кто это писал, а потом открыть галерею в своём телефоне и проскроллить бесконечные видео и фото с этим самым "свободным омегой", где таятся откровения и любовь, слышны знакомый мелодичный смех и искренние "я тебя люблю". У него на фотографиях в его постели спит востребованная модель с обложки этого чертового журнала, там сотни фото в неглиже и ещё столько же обнаженных. У него лента из постоянных переписок, конца и края которым нет. Юджи не свихнулся, не бредит и даже не лжет, его телефон — целая жизнь из единиц и нулей, оцифрованных и преобразованных в Годжо Сатору, единственного человека, чей образ отпечатался на обратной стороне век.       — Знаешь, — тихо начинает Фушигуро и откладывает журнал в сторону, стараясь не потревожить чужой сон. — Я тебя могу понять. Если бы не Нобара, хрен знает, каким бы я стал человеком, — он аккуратно заправляет пряди её волос за ухо и едва заметно улыбается — здесь каждое движение сквозит любовью и обожанием, преданностью и трепетом перед той, кто поставил на ноги за какой-то год. Для Мегуми Нобара — такой же центр вселенной, как для него Сатору, понимает он и отводит взгляд в тёмный угол комнаты. — Сатору важен для тебя, я это вижу и чувствую, как и она, — телевизор, до этого работающий без звука, вновь гаснет, и комната погружается в полумрак, лишь приглушенный свет с кухни служит маяком. Так даже проще пережить эмоции, когда не видно лиц, но слышен голос, когда не надо делать вид, что абсолютно безразличны строчки текста и незнакомые для него фотографии. — Я скажу тебе то, что Нобара сказать не решается, потому что её это беспокоит гораздо больше, чем меня, ты уж прости.       — Всё в норме, говори, — шепчет пьяно и прикрывает покрасневшие глаза.       Кугисаки всегда была для него человеком со скверным характером и решимостью самоубийцы, но иногда, в особо редкие моменты, её поведение менялось до неузнаваемости — кротость и покорность, беспокойство и ужас. Он видел это лишь пару раз за жизнь, когда Нобара со слезами на глазах ворвалась в его квартиру и сказала, что Мегуми избили какие-то уроды. А после, уже в больнице, наблюдал, как она извиняется перед Фушигуро и молит его простить. За что именно ему никто так и не сказал, но и не нужно это, достаточно простого факта — она не такая уж и стальная, какой хочет казаться. Он знает, что она волнуется за него, Итадори, только в голове пока никак в полноценную картину не оформляется. Мегуми завёл разговор не просто так, значит, это вышло из-под контроля.       — Ты начал часто пропадать, когда ваши отношения вышли на новый уровень, и по началу мы не придавали этому большого значения. "Влюбился ведь, дурак, придется подождать" — так она говорила каждый раз, стоило тебе исчезнуть, — судя по звукам, он сделал новый глоток из своего стакана, Юджи хотел было последовать его примеру, но вспомнил, что его стакан давно пуст. — С каждым днем ты пропадал все чаще, и она начала беспокоиться. Ты не брал трубку или просто отмахивался от разговора, как будто для тебя это потеряло всякий смысл, — он, кажется, начинает понимать, в опустевшем мозге по крупицам приходит осознавание ситуации — он их бросил, потому что голову от любви потерял. Становится тошно от себя, ведь их длительная дружба прервалась. И тут даже не в Сатору дело, он сам решил остраниться, сам отдавал время не друзьям, сам свел их общение к минимуму. И сейчас имеет то, что натворил — ни Мегуми ни Нобара не говорили об этом с самого начала. — А потом он улетел, и ты отстранился от нас окончательно, закрывшись в этом коконе из боли.       — Мегуми, прости...       — Не надо, я говорю это лишь потому, что Нобару это тревожит сильнее обычного, из-за чего начинаю беспокоиться за неё уже я. Я хочу прервать этот порочный круг, — в темноте вдруг становится неуютно, атмосфера давит на плечи и припечатывает к дивану намертво, судорожный вздох застревает в глотке и жжется гораздо сильнее крепкого алкоголя. Он просто не способен ответить внятно на чужие слова, которые своей откровенностью уничтожили весь порыв к самобичеванию. — Ты перестал замечать нас совсем, ложно полагая, что на этом пути один. Разуй глаза и посмотри внимательно — есть ещё люди, которым ты не безразличен, — на том и заканчивает, беря прихрюкнувшую во сне Кугисаки на руки. — Если тебе не нужна поддержка, то мы не станем настаивать, в конце концов тебе не обязательно быть с нами откровенным во всем. Но вспоминай хоть иногда о нашем присутствии либо уходи навсегда.       В звенящей тишине чужой квартиры стал слышен хруст битого стекла.