Должник

Господа, господа, – Коля встал необычайно ровно, словно выступающий на арене акробат, и прокрутив Фёдора в странном, понятном только тему танце, продолжил. – Новый Гоголь вернулся с головокружительным провалом! Провалом, Господа! На секунду повисла тишина. Парень, надеявшийся до этого потихоньку слинять, потерял надежду окончательно. "Господа" засмеялись. Чёртовы лицемеры! Раздражающий смех разнёсся по зале, как раздражающе-заразная болезнь. Вскоре и сам Николай захохотал, хлопая хмурого Фёдора по плечу. Дмитрий возвёл глаза к небу и шепнул Некрасову о том, что они невероятно сильно ошиблись и "новый Гоголь" стал таковым исключительно из-за удачи. Фёдор всё слышал, но по-видимому, это совершенно никого не волновало. – Хватит меня трогать, Блондинка, – плюнул он, отбрасывая руку Николая. – Я могу нечаянно перестать себя контролировать. И надейся, что у тебя случится быстрый сердечный приступ, а не мучительная смерть, из-за отказа сердца. Коля поднял руки вверх, как бы сдаваясь и Фёдор отвернулся. В ушах громко стучало: "Головокружительный провал, Господа! ", " Невероятная ошибка", "Никаких способностей"... Он быстро пошёл к выходу. Как хотелось попасть обратно в свою комнату, запереться, сесть на подоконник и настрочить короткую запись в дневнике. Фёдор перестал контролировать дар. Специально. А не надо до него до касаться, он давно говорил, что ненавидит это. Толкнул тяжёлую дверь и, утопая в оглушительной темноте, упал на колени. Многоголосый хор шептал ему на ухо, то тише, то громче четверостишие за четверостишием: Витязь горестной фигуры, Достоевский, милый пыщ, На носу литературы Рдеешь ты, как новый прыщ. Хоть ты юный литератор, Но в восторг уж всех поверг, Тебя знает император, Уважает Лейхтенберг. За тобой султан турецкий Скоро вышлет визирей. Но когда на раут светский, Перед сонмище князей, Ставши мифом и вопросом, Пал чухонскою звездой И моргнул курносым носом Перед русой красотой, Так трагически недвижно Ты смотрел на сей предмет И чуть-чуть скоропостижно Не погиб во цвете лет. С высоты такой завидной, Слух к мольбе моей склоня, Брось свой взор пепеловидный, Брось, великий, на меня! Ради будущих хвалений (Крайность, видишь, велика) Из неизданных творений Удели не "Двойника". Буду нянчиться с тобою, Поступлю я, как подлец, Обведу тебя каймою, Помещу тебя в конец... Ещё раз. И ещё.. Он сжал голову руками и тихо-тихо, почти не слышно шептал... – Нет, нет, нет! Не надо! Хватит... Пожалуйста, хватит... Фёдор вскочил с кровати, тяжело дыша. Отголоски из прошлого до сих пор тревожили гордость во снах. В ночных кошмарах... – Достоевский, милый пыщ, – хмыкнул Коля, усаживаясь на край его кровати. – Уж прости, не думал, что маленький стишок тебя так заденет! – Прошло два месяца, Николай. Не морочь голову ерундой. – Фёдор уселся поудобнее, подложив под голову подушку и легко так облокотившись о стену... Вздохнул. – А если серьёзно, то ты круто справляешься, – Гоголь хлопнул коллегу по плечу. – Двадцать удачных миссий С ранга! И всего за два месяца... Пятнадцать, а уже кликуха не из плохих! Демон... Да Некрасов бы за такую душу продал. И журнальчик свой за одно. – Коль, мне правда приятно, но перестань себя винить и вечно меня подбадривать. Мне шестнадцать через неделю. Я взрослый. – Да-да, понимаю, но ты пойми, репутацию нужно поддерживать... Стой, чего? Не винить себя? Фёдор ухмыльнулся. Именно в такие моменты больше всего хотелось сказать что-то хорошее, оказать поддержку.. И не для того, чтобы окружающим стало хорошо, а чтобы увидеть вопрос и страх в глазах. Фёдор улыбнулся. Совсем незаметно, быстро дернув уголком губ и слабо развёл руки, приглашая в объятия. Защиту он не снял и дар не вырвался бы на свободу, но Коля же не знает... Как же великолепно смотреть, как глаза расширяются, становясь похожими на блюдца из того самого новенького сервиза, зрачки бегаю туда-обратно, пытаясь наверное понять, как действовать, будто ответ висит на стене, шпаргалкой. Коля отодвинулся чуть дальше. – Не мсти мне. Я видел, как Леха вчера с сердцем грохнулся, когда ты его обнял! – А не надо меня выдающимся умом называть и хлопать по плечу, будто я малолетка какая... – Ему было пятьдесят! Ты для него малолетка! Фёдор фыркнул и отвернулся. – Сейчас я не хочу тебя убивать. Он опустил руки. Закутался в одеяло посильнее и встал с кровати. Маленькой лохматой гусеничкой поплелся к столу и уселся, зарываясь в гору каких-то бумаг. – Коль, завари мне кофе. Чай у тебя откровенно хреновый, и... свали пожалуйста, – он скучающего провёл рукой по волосам, подмечая, что стоит, наверное, их помыть и нагибаясь ещё ниже над столом, начал читать текст нового задания. Странно, что через четыре года он точно в такой же позе сидел за почти таким же столом и писал похожее задание для Ивана. Бледная луна, огромным, надломленным диском весела на небе, легко заглядывая в окна. Дазай поморщился. Сегодня ему приснился удивительный сон. Он давно не видел кошмаров о прошлом, а сегодня он вспомнил должника... Подросток сидел, туго-туго привязанный к стулу и чуть наклонив голову, смотрел на него из под полуприкрытых век. Дазай что-то говорил, почти тараторил, но не понимал и даже не слышал, что именно. В ушах гулко звучало размеренное дыхание парня. – Я - Фёдор Достоевский. Буду тебе должен – прошептал он и растаял в странной темной дымке перемещения... Дазай посмотрел на Луну, перевёл взгляд обратно на свои босые ноги, торчащие из-под одеяла и встал, в который раз удивился холоду пола, поежившись. Пошёл на кухню. Что ж, день обещает быть долгим. На работу он пришел вовремя. Не рано и не опоздал, заметив, что Куникида зашёл позже на три десятые секунды. Крышка ноутбука откинулась назад, тонкие пальцы забегали по клавиатуре. – Утречко, Дазай-сан! – улыбнулся Ацуши, садясь рядом. Странно, что Дазай его совсем не заметил. – Что вы делаете? – Работаю, Ацуши-кун, – пробормотал он с зажатым меж зубами колпачком от ручки. – Ра-бо-та-ю. Парень изогнул бровь, но тут же улыбнулся и пробормотал что-то нечленораздельное. Ручка скользнула по бумаге, остановившись на третьей строчке.

"Достоевский Фёдор Михайлович - глава воровской организации крысы мёртвого дома. Преступник класса S. Помеченный. Отец мёртв, мать мертва, брат мёртв, сестра мертва. Страна рождения: Россия. Страна нахождения сейчас неизвестна. Родился 11 ноября 1996 года. Способность - " Преступление и наказание": ? *"

На этом всё. Дазай вздохнул. Прокрутил ручку в пальцах. "Помеченный". Наверное единственное, что Дазай не понял - это слово. Залез в интернет, удалив взломанный сайт русского правительства.

"Помеченный - человек с личной меткой "Гомера". Организация создана в 1000м году нашей эры Гомером (способность: Илиада и Одиссея) с целью спасения мира от грехов. Члены организации всю жизнь носят метку, не в зависимости от того, состоят они в организации или нет."

Дазай ещё раз глянул на листок. 19 лет... Хмыкнул. О да, он старше на три года! Логика малолетки конечно, но господи, кого это волнует? Ручка опять плавно заскользила по листку, выписывая неаккуратные иероглифы. Отец, мать, брат, сестра, Гомер, друзья... Таких нет. Личная жизнь, год взлома психопаспорта, двухтысячные года в целом, девяностые, Питер, Москва, облости, звонок телефона... Стоп! – Утречко, Чуя! Что-то случилось? "– Я стою под дверью вашего агенства и если не хочешь, чтобы Я её вынес и тебе пришлось оплачивать ремонт, то милости просим открыть мне, придурок!" – раздался до жуткого злой голос Чуи. Ну Дазай и открыл. Тратиться на ремонт конечно не хотелось от слова совсем. – Времени объяснять нет, так что слушай сюда и закрой наконец дверь, а то твои психованные подружки всё услышат! – Дазай захлопнул, отпустив пару колкостей. Каких? Да он и сам не понял, всё произошло на автомате. Краснющий от злости Чуя продолжил, явно еле сдерживаясь: – Мори хочет тебя видеть. Что-то в корне связанное с Достоевским. Если не помнишь, то... – Помню, продолжай. – Да говорю же, не в курсе я ситуации! Мори всё на месте расскажет. Небольшая комната, можно сказать, обычная подсобка была абсолютно тёмной. Помещение еле-еле освещали три холодных экрана-монитора. Мори, в своём неизменном тёмном плаще сливался с темнотой, ярко, тёмным силуэтом выделяясь на фоне глухого холодного экрана. – Добрый день, Дазай, – сказал он. Дазай готов был поспорить, что он дёрнул уголком губ, а может быть даже полноценно ухмыльнулся, но когда бывший босс повернулся лицом, то парень, хоть и с огромным трудом, смог разглядеть синяки под глазами и угрюмую рожу. – Видел кофе неподалёку? С цветами. – Да, Мори-сан, – так уважительно он с Мори почти никогда не общался, но сейчас захотелось... Помочь? Наверное, работа со спасением людей так сказывается. – Там сидит Достоевский собственной персоной. – он почему-то вздохнул. Тяжело, протяжно и абсолютно замучено. – Посмотрите сюда: Он махнул рукой в сторону одного из экранов. Именно так себе Достоевского Дазай и представлял... Абсолютно спокойный, бледный и дико красивый русский парень. Его самого отражение в зеркале, чуть бледнее и контрастнее конечно, но боги... Он собой никогда так не восхищался! Достоевский поднял голову, большими фиалковыми... или что это за цвет? глазами посмотрел прямо в камеру. Как в душу заглянул! Дыхание резко перехватило. Не вздохнуть, не выдохнуть... – Эй, скумбрия, ты чего? Может воды принести? – Н-нет, всё хорошо. Так чего там такого то? Ну преступник он S ранга, нас это не касается. Пусть разбирается полиция. Незаконно пересёк границу? Тоже в целом ничего особенного. Мы всё так дел... – Не в том дело, дазай, – рявкнул Мори. – видишь предмет в его руке? – Ну? – Это детонатор. Молчание. Мори продолжил. – Сорок не мудреных слабых устройств по всему зданию хранилища, но если произойдёт хоть пара взрывов в определённых местах... Пол города взлетят на воздух. – Чего он ждёт, Мо? – Передал, что всего один разговор с тобой всё решит. Десять минут диалога и детонатор у тебя, Дазай. И Дазай кивнул. Медлить мыло нельзя. Совершенно нельзя! Ведь правда всё полетит коту под хвост! Недавняя операция с Моби Диком при провале наделала бы меньше шума, чем взрыв хранилища. Тем более сорок устройств... – Хорошо, сейчас же выхожу. Он тупо смотрел на запись с камеры. На приспущенрую на лоб ушанку, на длинные пальцы, крутящие пульт-детонатор. Представлял, как трепещут ресницы на полу прикрытых глазах "отражения", когда он делает очередной глоток чая... А Огай и крошкой-Чу обвешивали его всякой ерундой, вроде жучков и прослушек. – Утречко Дазай. – улыбнулся Достоевский, когда Осаму к нему подсел. – Ох, твой японский стал намного лучше! – Я старался. Оба замолчали. Улыбнулись друг другу, зная, что второй улыбаться совсем не хочет. – Просить тебя снять всё эти желёзки нет смысла, дорогой дабуру. Дазай прыснул. – Что-то... не так? Да и правда стоило спросить, как это произносится.. – Дабуру это... Это почти ханфу, а двойник дорогуша, звучит немного по другому. – Да-а-а, век живи, век учись. Оба улыбнулись. – Ты занимался японским с той самой неудавшейся миссии? – Нет, что ты! Это было первое и последнее неудачное задание в моей карьере! Тогда я даже вспоминать Японию боялся. Не дай бог кто произнесёт что-то хоть косвенно связанное с Японией... у-ух, какое начнётся! Дазай положил голову на ладошку. – А плотно заниматься языком я начал в этом году. Ты наверное... русским вообще не занимался? – О да! Я пробовал пару лет назад, но даже с двумя азбуками наш язык проще вашего! – Не скажи! – Я слышал песню... Дай ка вспомнить? "Йа павенулся посмохеть ни павинувась она штоб посмареть не павнулся Я" А перевод... Теперь настала очередь Достоевского прыскать – Это диалог двух гениев, босс? – У гениев свои заморочки. – Нет, я понимаю если бы они вино обсуждали или... Сорта чая? Модные бренды, литературу, но... – Способы самоубийства, девушки и оружие - это не самые плохие темы. – Да-да. "– И вот он значит заорал: "У тебя температура 39,5? Да ты почти водка!", понимаешь? Это насколько отбитым надо быть? – Боже, гениально" – И водка - тоже важная вещь. Я уверен... – Ладно, долой разговоры ближе к делу, – Достоевский вытащил на стол маленькую серебристую коробочку и нажал на кнопку. Устройство в ухе резко завизжало так, что кажется всё, что было в нём, лопнуло! Дазай выдернул железку из уха и облегчено вздохнул. – Глушилка, значит? Умно... В целом. – Тебя хочет видеть коллекционер. Сегодня в районе одиннадцати вечера у Люпина. – Ясно. – И вот ещё что. Почитай на счёт яблочных самоубийств. Достоевский встал, направился к выходу. – Стой! – Слушаю. – Ты мне должен. – Знаю. Мы ещё встретимся. – Буду ждать, крыса. *

–" В здании главного портового хранилища произошёл взрыв трёх устройств. Пятеро погибших членов обслуживающего персонала и трое в больнице в тяжёлом состоянии. В общей численности пострадало около десяти человек. Мори Огай говорит, что его стараниями обезврежено сорок таких же устройств по всему зданию. Семьям погибших и пострадавших будет выплачено... – вещала девушка с экрана телефона. Новостная репортерша. Симпатичная конечно, но совершенно не в его, Дазая, вкусе. – Огай-сан, как вы поняли, что взрыв случится, предоставив безопасность стольким своим сотрудникам?"

Мори, появившийся на экране, улыбнётся и начал вешать таким невероятно смазливым голосом. Дазай фыркнул и выключил телефон. Экран быстро погас, голос в наушниках замолк. Он встал и по каменной дороге пошёл вперёд. Почему-то ноги сами несли к Люпину. Старое местечко. Зато какое атмосферное! Смеркалось. Почему-то вспомнились бредовые строчки какого-то английского автора: "Варкалось. Хливкие шорьки Пырялись по нове, И хрюкотали зелюки, Как мюмзики в мове.

О бойся Бармаглота, сын! Он так свирлеп и дик, А в глуще рымит исполин -- Злопастный Брандашмыг Но взял он меч, и взял он щит, Высоких полон дум. В глущобу путь его лежит Под дерево тумтум."

Ситуация была столь же бредовая, как и стишок, но был в ней какой-то... Шарм? Красота? Может. Льдинка дзынькнула о стакан. Дазай положил шурщащую купюру на стол, даже не допив свой виски. Анго стоит совсем рядом и он должен оставаться в... Трезвом уме?

"Он стал под дерево и ждет, И вдруг граахнул гром -- Летит ужасный Бармаглот И пылкает огнем! Раз-два, Раз-два! Горит трова, Взы-взы -- стрижает меч, Ува! Ува! И голова Барабардает с плеч!

О светозарный мальчик мой! Ты победил в бою! О храброславленный герой, Хвалу тебе пою!"

– Так ты замешан в самоубийствах? Всё же замешан... – О, Анго...

"Варкалось. Хливкие шорьки Пырялись по нове, И хрюкотали зелюки, Как мюмзики в мове."