Стеклянный дом прощаний

      Глаза Мегуми с недоверием глядели на нечто странное, непривычное, отталкивавшее. Оно никак не вязалось с его миром. Оно выглядело до жути инородно и немыслимо. Что-то, что не должно было оказаться здесь. Не могло появиться даже в самой бурной фантазии или страшном сне. Ладонь порывалась дотронуться, на ощупь проверить, не мираж ли, однако Итадори резко дернул толстовку вниз, прикрыв бок. Напарник поднять ее снова не просил.       — Когда? — едва слышно сказал Фушигуро, обессиленно опустив голову.       — Сейчас уже это разве важно? — голос Юджи звучал незнакомо и пугающе.       — Когда? — также тихо, но с нотками раздражения повторил парень, кусая внутреннюю сторону щеки и давя внутри целый водопад из рвавшихся наружу слов.       — На лестнице.       Обрывки памяти безумным калейдоскопом мелькали перед Мегуми, воспроизводя фрагменты случившегося. Он отчаянно пытался найти несостыковку, которую обязательно предъявил бы в виде доказательства лжи. Однако чем тщательнее юноша старался восстановить каждую деталь, тем мутнее становилось изображение, в конце концов, застилая взор непроглядной пеленой. Фушигуро не помнил, не понимал, в какой момент что-то могло пойти не так.       В попытках докопаться до истины, парень всячески отвергал лишь сказанное самим Итадори. Он отказывался верить его словам. Надеялся, что приятель дразнил его, жестоко издевался. Было несмешно, Юджи. Совсем не весело. Мегуми ведь не мог так ошибиться. Он не мог…       — Не загоняйся. Я ведь сам виноват.       Чужая ладонь бережно легла на окоченевшие пальцы Фушигуро, да только юноша чертыхнулся их, как огня. На него непонимающе уставились. Мегуми чувствовал. Нутром ощущал, как на него пялились и выжидали объяснений. Посмотреть прямо в глаза не позволяла совесть, что заставляла сильнее клонить голову к земле. Жалкое было зрелище.       — Я пойду внутрь. — пояснял Итадори, нарочито не спеша поднимаясь с насиженного места. — Похолодало.       А Фушигуро словно в сердце раскаленные спицы втыкали. Причем его же собственными руками. Против воли. Без предупреждения и согласия. От них дышать становилось все труднее, и приходилось бить себя меж ребер, чтобы вдохнуть глоток воздуха. Чересчур холодного. Морозного. Леденящего нутро до костей. Ветер пробирал до дрожи, от которой нервно заходились желваки на шее. Глаза пощипывало. Горло словно обливалось раскаленной сталью, отчего хотелось кричать. Орать от боли и бессилия, но Мегуми молчал. Сжимал губы крепче на зло этому ебаному миру, который только и ждал его обезумевшего вопля.       Однако томившаяся внутри буря жаждала вырваться из оков и обрести форму. Выплеснуться наружу смертоносным потоком, и воспаленный мозг искал выход. Любую малейшую лазейку, где привычное хладнокровие юноши могло бы треснуть. Чтобы душившее чувство вины, наконец, прекратило его истязать и нашло новую жертву. Чтобы он мог сделать спасительный вдох.       Цепи, сдерживавшие болевшее нутро, разрушились неожиданно. Нашлась все-таки лазейка. И Фушигуро бы даже не вспомнил о ней, не стань в очередной раз прокручивать в памяти картинки произошедшего в торговом центре. Он резво поднялся на ноги, хоть и шел на них, едва покачиваясь. Давившее его легкие чувство вдруг переродилось гневом. Чистой яростью, разжигавшей яркое пламя, готовое испепелить на своем пути все живое, чем бы оно ни было.       Быстрые шаги по лестнице вниз. Глаза искали виновника, который послужил причиной случившегося и заслуживал незамедлительной расправы. Он сидел на диване в гостиной, не поднимая головы и уставившись в дощатые половицы. Лицо было прикрыто ладонями. По всей видимости, их трясло. Однако Мегуми не видел этого, как и всего вокруг. Разум будто затуманился, потерял ориентир и слепо блуждал в непроглядной пелене, пока тело подчинялось разросшемуся в груди пламени.       Первый удар прилетел в районе виска, заставив открыть лицо и убрать ненавистные ладони. Чересчур горячие, сжигавшие его кожу при каждом касании. Мимолетная встреча взглядов лишь больше распалила гнев в душе, отчего Фушигуро на секунду зажмурился, чтобы не видеть глаза, в которых можно было захлебнуться. Ведь Мегуми тонул, задыхался, но вновь и вновь погружался глубже в наивной надежде выплыть к свету.       Тело болело. Нутро яростно сопротивлялось. А сознание долгожданно выплескивало все, что хранило в самых тайных уголках разума, где юноша проводил почти все время. Чем дальше, тем больше мыслей приходилось прятать в закромах, держать на замке и следить, чтобы ничто не обрело словесную форму. К сожалению, сил скрывать взаперти все то, что вертелось в голове, уже не осталось, и непривычный разговор между двумя напарниками стал последней каплей.       Фушигуро навалился сверху, придавив Юджи к полу, и наотмашь ударил в челюсть. Потом еще. И еще. Пока разрушительная ярость в сбитых дрожавших кулаках не обратилась жалобным воем.       — Это ты все виноват! — кричал Мегуми, а в глазах его видна была лишь тьма. — Зачем ты соврал? Зачем?!       Последний замах блокировали и с силой потянули за запястье, скидывая юношу в сторону. Фушигуро упал на спину, и хотя внутри еще бушевал ураганный смерч, все тело охватила дикая слабость. Его будто приковало к полу, не давая подняться и постепенно снова стягивая цепью легкие.       — А что бы это изменило? — голос не принадлежал Итадори.       Нет-нет, совсем нет. В его голосе должна была присутствовать живость. Но никак не обреченность и жалость.       На трясущихся ладонях Мегуми приподнялся и отполз к дивану, впечатываясь в него спиной. Чуть поодаль сидел на полу Юджи. Его согнутые в ногах колени частично прятали побитое лицо.       — Мы бы что-нибудь придумали.       — Что? — холодной сталью ощущался голос Итадори. Острой и резавшей по живому. — Ну, давай, говори, что бы мы сделали! — парень раздраженно всплеснул руками.       — Да не знаю я! — выкрикнул Фушигуро, устремив глаза прямо на приятеля.       Казалось, следующая фраза, сказанная на повышенных тонах, обернется полноценной дракой.       — А я знаю, — начал спокойно Юджи, однако в следующий момент сорвался на громкий пронзительный возглас: — Ни хрена бы мы не придумали! Только бы время потратили на разведение соплей. Всё, Мегуми, всё! Здесь ничего уже не сделать, а попроси я тебя бросить меня там, ты бы начал отнекиваться, и в итоге мы бы оба сдохли в той сраной мясорубке!       — Мы могли хотя бы попытаться! — Фушигуро даже слушать не хотел чужих речей, продолжая гнуть свою линию. — Помнишь тех выживших? Один из них говорил, что спас напарника, отрубив ему руку. И он выжил. Так почему сейчас мы не…       Хлесткая пощечина погрузила комнату в полную тишину. До ушей доносилось лишь сбитое прерывистое дыхание Мегуми. Поначалу оно и вовсе не было слышно, но с течением времени вдохи становились отчаяннее и громче. Он задыхался. Невидимые руки вновь перекрывали доступ к кислороду. Он рьяно чесал себе шею, впивался в нее отросшими ногтями и едва ли не сдирал кожу до крови в попытках высвободиться. Безрезультатно. Вот-вот и окончательно задохнется.       — Мегуми, — казалось, из глубин памяти послышался тот самый, знакомый голос Итадори. Без холода. Лишенный показной суровости. — Посмотри на меня.       Фушигуро мотал головой. Отрицал. Не соглашался взглянуть правде в глаза. Она была слишком жестока и несправедлива по отношению к нему, отзываясь жжением на щеке.       — Мегуми, — мираж развеялся так же внезапно, как и появился, стоило юноше услышать нотки властности.       Он нехотя исподлобья глянул на Юджи. Парень одной ладонью поднятый край толстовки, а второй указывал на бок.       — Что ты собираешься здесь отрубить, Мегуми? Покажи мне.       Фушигуро отвернулся, не в силах даже мельком посмотреть на оголенный живот. Приятель издевался. Это было слишком жестоко. От обиды на него в горле образовался болючий ком. Проглотить его никак не получалось.       — У нас осталось не так много времени…       — Нет, — возразил Фушигуро, продолжая качать головой в разные стороны, только бы не пересекаться взглядами.       — Да возьми же ты себя в руки!       Чужая ладонь схватила за ворот кофты и резко встряхнула. И опять этот немой приказ посмотреть прямо в глаза. Невыносимо. Но Мегуми послушался, не найдя духа больше воспротивиться.       — Ты мог сказать мне еще тогда… Когда м-мы были там и…       — Не мог, — чуть слышно произнес Итадори, и его слова били молотом по голове. — Я обязан был молчать и дать нам обоим возможность выбраться. Без лишних проблем.       — И почему же? — вопрос Фушигуро задал, скорее, риторический, не ожидая получить на него ответ. Скорей всего, даже не желая знать причину такого поступка.       — Ты ведь столько раз мне затирал, как не хочешь умирать, — Юджи усмехнулся; в его усмешке чувствовалась горечь. — А расскажи бы я все сразу, то ты ни в какую бы не захотел уходить в одиночку. Я ведь… всё понимаю.       Хотелось провалиться под землю или сгореть со стыда. Мегуми раздосадовано цокнул. Теперь смотреть на напарника стало еще невыносимее. Все это походило на настоящее издевательство, от которого едва не прорывало на истерический смех. Громкий, жалкий, искренний.       Итадори отполз от приятеля, садясь на пол в дальнем углу комнаты рядом с камином. Держаться на ногах давалось с огромным трудом. Слабость стремительно брала над ним верх.       В комнате образовалось напряженное молчание, нарушать которое никто первым не решался. Трудно было найти тему для разговора в подобной ситуации. Вернее, не хотелось терять остатки драгоценного времени на бессмысленный треп. Потому парни прожигали его, не произнося ни слова. Так было лучше. И если Фушигуро не был готов как разговаривать, так и смотреть на напарника, то Юджи впивался в фигуру, сидевшую напротив, жадный взглядом. Он жаждал запомнить чужое лицо в малейших подробностях, вбить в память его привычки, характер, слова-паразиты. Не забыть о тех немногих моментах, когда он чувствовал себя рядом с Мегуми в безопасности. Когда прошлое, хотя бы на пару минут, переставало терзать его искалеченную душу.       Одно хорошо, считал Итадори. Больше в своей жизни он никого никогда не потеряет. И с этой мыслью легче было переносить пронизывавшую тело острую боль. Осталось совсем немного.       Зрение начало подводить. Картинка вдали уже расплывалась, и черты становились глаже и расплывчатее. С лица исчезли морщины от часто сведенных к носу бровей. Фушигуро выглядел расслабленным. Возможно, счастливым. Юджи не мог понять точно, но едва доносившиеся всхлипы утверждали обратное.       — Я выйду покурю. Скоро вернусь.       Мегуми скрылся за входной дверью, оставляя напарника наедине с мутневшим сознанием и мыслями, что все чаще казались оборванными и несвязными. В его голове атмосфера была ничуть не лучше. Только тут вместо вязкого тумана мерцала яркая красная лампочка, и звук сирены до боли в висках.       Подкурить сигарету было тем еще испытанием. Руки тряслись. Пальцы, словно задеревеневшие, с трудом сгибались. Губы дрожали так, что в фильтр пришлось намертво впиваться зубами. Первая сигарета ушла за считанные секунды. На еще не утихнувших эмоциях. Вторая тлела мучительно долго. Фушигуро специально больше растягивал, чем курил. Возвращаться в дом было страшно. Парень опасался не застать Юджи, боялся увидеть последствия его роковой оплошности. Это была целиком и полностью лишь его вина, как бы убедительно напарник ни заявлял обратное.       Пистолет был у Мегуми. Его руки тряслись, не давая прицелиться и выстрелить. Будь он собранней, ничего бы не случилось. Но страх от увиденного оказался сильнее, чем трезвость разума, отчего Фушигуро чуть ли не сгибался от боли. Жизнь беспощадно била под дых, окончательным ударом припоминая, что когда Мегуми угрожала смертельная опасность, у Юджи не дрогнул ни один мускул. Отплатить той же монетой ему Фушигуро, к сожалению, не смог. И второго шанса вернуть долг уже никогда не представиться.       Возвращался юноша с замиранием сердца.       — Юджи? — с хрипотцой после долгого молчания выдавил из себя Мегуми.       Ответ последовал не сразу. Чтобы развеять опасения, парень вплотную подошел к сидевшему на полу Итадори и по слабо двигавшимся губам смог прочитать свое имя. Он был еще живой, только вот выглядел совершенно иначе. Фушигуро не припоминал настолько бледный оттенок кожи и впалых щек. Веки не могли полностью открыться, чтобы юноша мог взглянуть на приятеля, и потому Мегуми присел на корточки.       Ладонь невольно потянулась к щеке, бережно оглаживая скулу. Холодная.       — Убей меня, — шепотом проговорил Юджи, а у Фушигуро, казалось, душа в пятки ушла.       Он дернулся от испуга, однако чужие пальцы, ледяные и ослабевшие, не дали ему отдалиться. Итадори будто ластился щекой к такой теплой и мягкой руке в бесполезных попытках добыть хоть капельку тепла. Мегуми качал головой. Он не стал бы этого делать. Ни за что на свете. Нет. Нет. Нет.       — Тогда обнимешь? — голос паренька звучал еще тише. — Я так замерз.       Скрепя сердцем, напарник отстранился, высвобождая ладонь из ледяного плена. Он не мог. Морально не выносил, напрочь отказываясь выполнять последнюю просьбу. Почему-то Фушигуро был уверен, что это именно она.       — Я сейчас что-нибудь придумаю. Подожди немного, — бормотал Мегуми, роясь в карманах. Достав давно припрятанный батончик, он всунул его напарнику, насильно сжимая чужие пальцы вокруг него. — Держи, поешь пока, чтобы сил набраться.       Юноша огляделся по сторонам. Теплой одежды рядом не оказалось. Горячей еды тоже. Однако был камин с парой поленьев и угольным пеплом. Не долго думая Фушигуро подорвался с места и побежал на второй этаж. Еще при осмотре дома он заметил в одной из комнат целый книжный шкаф. Да простят его великие писатели, но их даже сгоревшие труды навсегда останутся в памяти множества людей, а ситуация вынуждала.       Сгребая в охапку стопку книг, парень мчался вниз. Он с грохотом бросил их на пол и, взяв одну в руки, стал беспощадно вырывать страницу за страницей, бросая в камин. Расправившись так с первой книгой, принялся за вторую, стоило подожженной бумаге загореться от огня зажигалки. Благодаря книгам, пламя разгоралось стремительно и постепенно перебиралось на бревна, разрастаясь по коре причудливыми узорами.       — Смотри, Юджи, сейчас всё будет, — не унимался бормотать Мегуми, вкладывая во фразу как можно больше оптимизма. — Согреешься, и будешь в порядке. Ты только сядь поближе.       Итадори не сдвинулся с места. Фушигуро перенес его сам, усаживая спиной вплотную у кирпичной кладки камина. И когда с разжиганием огня было покончено, сам уселся напротив на полу, оперевшись на диван и вытянув ноги ближе к мерцавшему пламени. Он танцевал завораживающе: то разделялся на кучу мелких язычков, трепыхавшихся от легкого дуновения, то сплетался в сплошную стену и обдавал жаром всех вокруг. Он манил и приковывал внимание. Огонь возрождал надежду на лучшее, успокаивал бешено стучавшее сердце и давал словам Мегуми долгожданную волю.       — Знаешь, тяжело это говорить, но, мне кажется, я должен. Мы с тобой прошли столько всего, выбирались из самых ужасных ситуаций да и вообще всегда были вместе, за что я тебе сильно благодарен. Извиняй, что был иногда таким уёбком. Нервы совсем ни к черту. Но если поначалу я вел себя как идиот из-за всего навалившегося, то потом… я п-просто волновался. Ты всегда лез напролом, невзирая на опасности, а я так боялся тебя потерять. Сам ведь знаешь, почему. Поэтому я хотел бы узнать, взаимно ли это. Я также был тебе дорог?       С трепетом в душе парень поднял голову. Надежда услышать ответ разбилась на мелкие осколки вместе с воодушевленной улыбкой, что обернулась искаженной полосой.       — Юджи?       Юноша не отзывался. Не двигался, когда голос стал громче. Не подавал признаков жизни, когда подлетевший к нему Фушигуро в панике тряс его за плечи, а с его губ без умолку слетало столь дорогое душе имя.       — Твою мать, Юджи, открой глаза, ну же!       Мегуми бил его по щекам и от осознания, насколько они были ледяными, по спине от ужаса пробегали мурашки. Он ведь сидел совсем рядом у камина, так почему это не помогло? Почему его тело казалось таким холодным? Вопросы сыпались на голову Фушигуро подобно снегу, нанося убийственные удары по остаткам трезвого разума. Сознание старалось придумать причину, найти рациональное обоснование, приплести дикую слабость и голод, однако шоколадный батончик, так и оставшийся в целой обертке лежать в раскрытой ладони, напрочь уничтожил все попытки доказать, что напарник всего-навсего очень устал.       Своим молчанием он поставил крест на споре о том, чем бы ему можно было помочь. Мегуми отпустил юношу, и тот неестественно склонил голову к полу. Попытаться снова позвать Итадори парень не решился. Он отодвинулся на пару метров, до сих пор не веря в представшую картину. Разве так должна была закончится эта жизнь? Разве Юджи этого заслужил? В голове не складывалось. Там бушевало торнадо, разнося в пух и прах совместные воспоминания, разрывая их на кусочки и затем разбрасывая по закоулкам памяти. Они не склеивались заново. Кое-где недоставало обрывков. И как бы ни старался Фушигуро вернуть им первозданный вид, все усилия были насмарку. Сознание плыло и достучаться до него оказалось непосильной задачей. Треск бревен, эхом доносившийся до мозга, внезапно разбавил тихий-тихий скрежет. Ему хватило всего одного мгновения, чтобы обратиться нечеловеческим ревом и раздаться у самого уха. Парень интуитивно выставил ладони перед собой, не дав чужим зубам прокусить шею.       — Юджи? — шокированные глаза уставились в мутные белки напротив.       Там не было ни зрачков, ни привычной темной радужки. Лишь непроглядная молочная пелена. Оглушительный, доводивший до истерики вой и клацанье челюстями. Массивное и тяжелое, порывавшееся схватить руками сопротивлявшуюся на полу жертву.       — Очнись же. Это я, Мегуми!       Глаза застилала соленая влага, отчего образ напарника расплывался. Фушигуро трясло. Сердце так сильно билось о грудную клетку, что готово было сломать ее. Плечи било судорогой. Силы ускользали подобно воде сквозь пальцы. Он не мог долго продержаться, но продолжал звать парня по имени, будто это могло того вразумить. Наивно, глупо, безуспешно.       Мегуми не хотел умирать. Так он думал с самого первого дня и так же твердил Итадори перед каждой вылазкой. И его желание жить и бороться за свое существование, каким бы отвратительным оно ни являлось, в конце концов, оказалось сильнее.       Юджи…       У него была только одна попытка. Собрав остатки сил в кулак, Фушигуро толкнул нападавшего в грудину. Секунда, и ладонь достала из-за пояса револьвер, снимая оружие с предохранителя. Наставленное дуло ничуть не испугало напарника, совершившего очередной рывок с широко раскрытым ртом.       — Прости меня.       Выстрел. Пробитая голова, скрытая в объятиях, замертво упала на высоко вздымавшуюся грудь. Кровь толчками вытекала из отверстия в виске, пачкала новую одежду и мокрую от слез щеку Мегуми. Парень крепко прижимал к себе обмякшее тело, от которого веяло кладбищенским холодом.       Он ведь так замерз.       Пистолет все еще покоился в руке, с пальцем на спуске. Фушигуро умел считать. И в этот раз он не мог промахнуться. Дуло ходило ходуном, то и дело соскакивая с виска. Вдох. Выдох. Это ведь было не так сложно. Лишь нажать на спуск, и все бы закончилось. Мегуми прикрыл глаза, начиная отсчет до пяти.       Один.

Два.

      Три.

Четыре.

      Пять.       Перед закрытыми глазами появилось число шесть. Затем семь, и так они дошли до десяти. Фушигуро не мог ошибиться. Он недоверчиво взглянул на револьвер. Открыл барабан. Последний патрон все еще лежал там, но сколько бы парень ни старался выстрелить, пуля не вылетала. Мегуми разбито усмехнулся, отбрасывая оружие в сторону. Теперь оно было совершенно бесполезно. Видимо, кто-то свыше решил продлить страдания юноши. Фушигуро не знал его, но мысленно послал далеко и надолго.

***

      В сумерках, что темным небом опустились на город, алым заревом пылал дом. Огонь жадно сжирал его, испепеляя мебель и стены, а над крышей он сходился в центре и тянулся языками пламени к звездам.       Стоявший неподалеку на дороге Мегуми медленно покуривал, наблюдая за губительной стихией природы. Она сметала все живое без остатка, в чем юноша лично хотел убедиться. Потому терпеливо выжидал когда нечто важное исчезнет в огне навсегда. Возможно, это даже имело для него большой смысл. Фушигуро не задумывался над этим сейчас. Лишь не отрываясь смотрел на горевший дом, временами поправляя на плече рюкзак с торчавшей битой и теребил в кармане перочинный ножик.

Он стрелял в него трижды, попадая в разум, душу и тело.