Стерпится
26 сентября 2022 г., 17:27
Какузу не нужен новый напарник, он говорит это каждый раз после смерти предыдущего, но здесь это так не работает. Пейн приставляет к нему новых недоумков снова и снова.
— Мы в Акацки действуем по двое, — бесстрастно повторяет Лидер.
Какузу мог бы возразить, что система неэффективна — и практика это не раз уже доказала. Смысл был бы в отрядах по трое, если уж на то пошло. А в паре второй — скорее обуза, чем помощь, и, помимо того, что приходится постоянно учитывать новые переменные, слишком много сил идёт на подавление гнева. Какузу ненавидит подстраиваться. Но ещё он ненавидит пустую болтовню — и потому не развивает тему.
— Твой новый партнёр зайдёт вечером. Завтра выдвигаетесь.
— Пейн, — Какузу считает своим долгом проговорить это. — Он вряд ли доживёт до конца миссии.
— Доживёт. Вы сработаетесь.
***
Вечером новенький не «заходит» — скорее, вламывается в комнату, едва ли не вышибив дверь с ноги. Его, что, не предупредили, что с такими повадками он и до утра не протянет? Какузу откладывает книгу в сторону, чувствуя не злость, но удивление, настолько он поражён степенью неадекватности вновь прибывшего. Даже любопытно взглянуть на этого самоубийцу. — А, великий и ужасный Какузу! — бесновато восклицает тот, растягивая рот от уха до уха. Какузу встаёт из кресла. Возраст новичка сходу не определить: молодое лицо при совершенно седых волосах. Впрочем, Какузу без разницы — всё равно, кого убивать. А они не поладят, это ясно сразу. — Я Хидан, — подсказывает незваный гость. — Ну, может, посвятишь меня в детали, а то этот ваш, — он поправляется, — наш Лидер нихера не соизволил объяснить. Какузу озадачен — пожалуй, впервые за несколько месяцев. Он привык, что его уважают просто постольку, поскольку. Его репутация идёт впереди него, расчищая дорогу от всякой шушеры, и даже те, кто о Какузу ничего не знает, всегда сохраняют дистанцию хотя бы из простой осторожности, ибо вид его ничуть не располагает к панибратству. Но тут какой-то странный случай. Парень прохаживается по комнате, сунув руки в карманы, оглядывая стены и обстановку. Потом резко тормозит напротив Какузу и несколько раз щёлкает пальцами у него перед лицом, привлекая внимание: — Эй, ты вообще меня слышишь, ау? Это ошибка. Мир не терпит дураков, а Какузу — подобных вольностей. Он перехватывает чужое предплечье и с глухим хрустом ломает руку так, что кость выходит наружу. — Еба-а-ать! — орёт Хидан, падая на колени. — Какого хуя?! Риторическими вопросами новичок может задаваться снаружи сколько угодно; Какузу без видимых усилий тащит его за ворот и вышвыривает на улицу. — Сраный урод! — доносится из-за двери, и потом становится тихо. Что и сказать, скорость тянет на рекорд — до сих пор никому не удавалось выбесить казначея Акацки меньше чем за минуту с момента появления в поле зрения. В комнате всё ещё витает чужой запах. Пол теперь в крови. Это не то, что он хотел получить от последнего выходного вечера; Какузу опускается обратно в кресло и берёт книгу. Приходится несколько раз пробежаться глазами по одной и той же строчке, прежде чем к нему возвращается равновесие. Хотя и не до конца. Хотя какое равновесие? О чём только думал Пейн? Это, что, шутка такая? Минут семь комната пребывает в не совсем благословенной тишине, но дверь вдруг снова без стука распахивается, и Хидан вваливается в помещение с прежней самодовольной ухмылкой. — Да ладно, не злись. Я же только познакомиться хотел, — он бесцеремонно приземляет свой зад на кровать и упирает локти в колени. Какузу отмечает, что рука его на вид целёхонька, разве что перемазана кровью. — Руки-то зачем ломать? Больно же! Ты со всеми так? Вообще-то да, со всеми, кто не скрывает, что он идиот. Какузу смотрит на него прямо и молчит — просто не видит никакой необходимости утруждаться ответом. Беспроигрышная комбинация из тяжёлого взгляда и угнетающего молчания обыкновенно заставляет собеседника испариться в течение трёх секунд — но не сегодня. Этот клоун явно наглухо отбитый, и регенерация у него на высоте — переломами мозги не вправить. Вот же. Такой может стать настоящей занозой в заднице. — Так ты расскажешь, куда мы идём? — Хидан выжидательно смотрит на него, подняв брови, отчего лоб его собирается гармошкой. Какузу даже не моргает. — Да блядь, хоть слово ты скажи уже! — вскидывается Хидан. — В шесть утра у южного выхода из деревни. Остальное по пути. — Ясно, — новенький корчит кислую мину. — Ладно, — он встаёт. — Может, завтра у тебя настроение будет получше. «Это вряд ли», — думает Какузу.***
Оправдав худшие опасения, новый напарник оборачивается настоящей катастрофой. Какузу даже начинает жалеть о смерти предыдущего. Привычка изъясняться матом кажется теперь невинной причудой, полное отсутствие мозгов — меньшим из зол. Настоящее проклятие в том, что, кажется, только сон способен ненадолго прервать поток бесконечного, беспощадного и бессмысленного трёпа Хидана. Какузу пребывает в состоянии кипящей ярости от рассвета и до глубокой ночи; если бы он верил в дьявола, то решил бы, что Хидан — его чистое воплощение, потому что Сатана, без сомнения, должен быть именно настолько — нечеловечески — болтлив. Но и это ещё не самое мерзкое. Какузу терпеть не может религиозных фанатиков — тупых, бесполезных и ни на что не годных существ — и Хидан, словно в издёвку, оказывается именно одним из них. Они тратят неимоверное количество времени на его «ритуалы», от которых Какузу просто тошнит — настолько это отвратительно. Но Хидану плевать на всё — на время, на деньги, на субординацию и цели Организации, на то, что Какузу хочет тишины. Он оставляет за ними шлейф бесполезных, неоплачиваемых убийств, и Какузу думает, что никогда ещё не работал настолько грязно. Он бы не потерпел подобного ни от кого из напарников, но то, что Хидан бессмертен, становится внезапной вишенкой на всём этом торте абсурда. В первый раз Какузу не на шутку опешил, когда этот псих вонзил себе кол в грудь и зашёлся булькающим хохотом «во славу Джашина-самы!» И с этой минуты стало ясно, что служба в Акацки испорчена окончательно и бесповоротно. Вот что имел в виду Пейн, когда сказал, что они сработаются. Какузу обречённо вздыхает. — Да ладно! — подбадривает Хидан. — Ты же старый, а старикам нужно больше времени, чтобы привыкнуть. Возможно, он прав, но всё равно хочется раскрошить ему череп в кашу. «Он просто безмозглый», — успокаивает себя Какузу, однако возмущение внутри не утихает. Какузу пытается придушить Хидана в порыве гнева — тому всё как с гуся вода. Пытается терпеть, пытается установить правила, пытается рационально объяснить себе происходящее — тщетно. Новый партнёр бесит. Его слишком много.***
Через месяц Какузу не то чтобы привыкает, но немного смиряется. С тем, что им постоянно приходится задерживаться ради жертвоприношений. С тем, что перед сном, перед сражением, перед едой Хидан бубнит свои молитвы. С тем, что он ноет и, не затыкаясь, болтает по поводу и без — буквально как пятилетний ребёнок. Тем не менее, у них вырабатываются совместные схемы боя и эффективные комбинированные атаки. Хидан силён, и это неоспоримый факт. Приходится признать, что в бою они неплохо дополняют друг друга. Это вряд ли можно счесть поводом для радости, но Какузу испытывает какое-никакое облегчение — хоть в чём-то этот придурок не бесполезен. Через два месяца Кисаме в шутку называет их «Зомби-комби», и Какузу с удивлением обнаруживает, что Хидану, похоже, это по душе, потому что в последующие дни он то и дело повторяет на разные лады, что они двое — команда, будто бы примеряясь к этой новой действительности. Ещё через две недели Хидану впервые отрубают голову и Какузу пришивает её, чувствуя себя довольно странно, потому что никогда до этого не прикасался к волосам и щекам Хидана и даже не знает, с какой стороны удобнее взяться, чтобы это не вызывало смутного раздражения. Он уже хватал его за шею, когда душил в драке, но здесь другое. Какузу не имеет привычки трогать людей, особенно за лицо, и это не то, что он хотел бы сделать частью своей повседневной жизни. Хидан пялится на него, пока Какузу шьёт; то воет, что ему больно, то истерически ржёт и по окончании говорит «спасибо», восторженно оценивая шов в зеркале. — Ебать я секси! Какузу не реагирует, как и на девяносто процентов реплик своего напарника.***
Вскоре у Хидана входит в привычку донимать его на привалах. Это вовсе не значит, что он молчит всю остальную дорогу, но, стоит им встать на ночёвку, как на Какузу обрушивается град вопросов личного характера, на которые он не горит желанием отвечать. Теперь Какузу, как никогда раньше, начинает ценить моменты, когда им удаётся переночевать в какой-нибудь деревне — там он может захлопнуть дверь у напарника перед носом и лечь спать в тишине. Но здесь, в дремучем лесу у затухающего костра, деться просто некуда. — А ты внутри весь такой? — опять заводит свою песнь Хидан. — Ну, эти твои нити, жуть полная. Какузу одаривает его мрачным, усталым взглядом и отзывается привычно: — Не твоё дело. — Сколько тебе лет? — не унимается Хидан. — Достаточно. — Да ну ладно тебе! Чего тут стесняться? Ребята сказали, ты древний, но мне просто интересно. — А тебе сколько? — переводит стрелки Какузу. Не то чтобы ему хотелось знать. Вообще всё равно. Просто, может, это спасёт от назойливых расспросов. — Не помню, — пожимает плечами Хидан и весело улыбается. — Сколько дашь? Эта его улыбка, так странно, не имеет ничего общего с тем бешеным оскалом маньяка, который Хидан демонстрирует в сражении и в ритуалах. Какузу вдруг отмечает, что лицо Хидана может быть как будто… нормальным. Во всяком случае, не отталкивающим. Кто-то наверняка увидит в поджаром шиноби с седыми волосами взрослого мужчину, но для Какузу он — всего-навсего мальчишка; он мгновение всматривается сквозь темноту, прежде чем ответить: — Двадцать пять, не больше. — Что? Да я старше выгляжу! — Нет. — М-да? А впрочем, и заебись, — Хидан ложится на спину, подложив руки под голову. — Вы все сдохнете, а я всегда буду молодым и красивым. Какузу качает головой, но спорить или продолжать разговор ему не интересно. Он тоже устраивается и засыпает, слыша, как Хидан, воззрившись на звёзды, шепчет что-то там своему драгоценному Джашину.***
Ещё несколько раз сектанта приходится подлатывать — в бою он своими конечностями как будто совсем не дорожит. Ну что за расточительство? Какузу вынужден пришивать отрубленную руку, пальцы, ступню, стягивать глубокие раны. Так-то и само прирастёт, но пришить быстрее, а время, как известно — деньги, и старый опытный шиноби умеет ценить и то, и другое. Ни с кем ещё Какузу столько не возился. За этими заботами он пропускает момент, когда перестаёт чувствовать яростное сопротивление присутствию Хидана. Он всё ещё недоволен им, но теперь как будто больше по инерции, чем всерьёз. Как люди бывают недовольны затяжным дождём — да, неприятно, но что поделаешь, он просто есть. Несколько раз они всё же дерутся в попытках обозначить границы дозволенного и установить иерархию, но Хидан даже Лидера не воспринимает с должным почтением, так что указать ему на его место у Какузу никак не получается. Он по-прежнему не собирается уважать никого, кроме своего кровавого бога, и это даже немного развлекает — поддевать его и затем наблюдать, как Хидан, разбрызгивая слюну, визжит что-то в защиту «всемогущего Джашина-самы», обзывая Какузу «ёбаным безбожником» и «сраным еретиком». А веселее всего выглядят его заверения в том, что этот его божок непременно покарает дерзкого напарника. Однако что-то в восприятии Какузу неуловимо меняется. Беспрестанную болтовню Хидана он научился расценивать просто как фоновый шум. Уши больше не режет его безумный, истерический хохот. Во время ритуалов можно отойти в сторону и заняться своими делами. Иногда Какузу просто сидит и смотрит на Хидана, лежащего в очерченном кровавом круге, думая, что, может, его пристальный взгляд заставит напарника ускориться. Почему-то даже засыпать под его религиозное бормотание становится вполне приемлемым. Хоть Какузу и посмеивается над ним про себя, но в какой-то момент внутри у него мелькает что-то вроде жалости: всё-таки этот бешеный фанатизм ни к чему хорошему не приведёт. Культ Джашина — лишь форма безумия, не более, и Хидан, безусловно, безумен. Какузу вдруг думает, было бы неплохо вырвать парня из лап его сомнительного божества, отхлестать по щекам и привести в чувства, но сам себя одёргивает: зачем? Наверное, такие мысли посещают любого, кто сталкивается с буйными верующими, и желание вразумить их возникает как естественный рефлекс. Так что к чёрту. На этом Какузу и договаривается с собой. Хидан же явно не видит ни грамма проблемы в своём поведении. Более того, он отчего-то крепко убеждён, что Какузу проникся к нему тёплыми чувствами. Когда он возвращает Хидану протектор, который Хидан теряет постоянно, тот пуще прежнего заливается соловьём: — А, так значит, я всё-таки нравлюсь тебе, да, Какузу? — он обгоняет его и шагает спиной вперёд, заглядывая в лицо. — Ну признай, признай. Не стал бы ты подбирать мои вещи, если б я правда тебя так бесил! — Уйди с дороги. Хидан сворачивает, но бред свой нести не прекращает: — Я так и знал. Так и знал, что ты просто строишь из себя безразличного урода. Думаешь, я не заметил, как ты аккуратно пришил мне руку — не то что этому пидору белобрысому! — С Дейдарой пришлось работать наспех, времени было мало. — Ой, да не пизди! — отмахивается Хидан. Какузу кажется, что он даже немного завидует подобной непрошибаемой самоуверенности. В молодости у него такого не было, приходилось постоянно что-то себе доказывать. А этот — даже не пытается притворяться нормальным или завоёвывать симпатии, просто творит, что в голову взбредёт, до мозга костей пропитанный верой в собственное великолепие. И откуда такие берутся… Они идут ещё три дня, под бесконечное нытьё Хидана о том, как он устал и со всех сторон заебался, и Какузу несколько раз обещает его убить, если он не заткнётся. Про себя он думает, что всё-таки надо выработать какую-то стратегию на случай, если Хидан совсем достанет.***
Едва они доставляют Лидеру кейс, как тот даёт им новое задание. — Что?! — разоряется Хидан. — Опять? Хоть пару дней-то, блядь, дайте отдохнуть?! — Всё в порядке, мы пойдём, — спокойно отвечает Какузу за обоих. — Нихуя не в порядке! — протестует Хидан. — У меня уже ноги отваливаются, столько хуярить — это ёбнуться можно! Повисает короткая пауза, после которой Пейн невозмутимо произносит: — Какузу, ты можешь взять с собой Тоби или Дейдару. — Какого?! — Хидан прямо-таки захлёбывается от возмущения. — Да эти мудаки один другого тупее! Какузу усмехается под маской: кто бы говорил. Разумеется, нехитрая уловка Лидера срабатывает, и Хидан, поворчав ещё немного, всё-таки тащится на задание с Какузу. Это не совсем понятно, потому что, ну чего ему так беситься-то? Мог бы и остаться, если и впрямь настолько устал. Какузу был бы даже рад передохнуть от его общества, хотя притираться к новым людям — так себе перспектива. Тоби — вариант ещё более провальный, чем Хидан. Дейдара, хоть и не по годам разумен, но вспыльчив и подвержен влиянию абстрактных идей; неизвестно, как поведёт себя в бою. Какузу мысленно перебирает прочих членов Акацки, прикидывая, с кем он мог бы выйти на миссию. В конце концов он останавливается на Итачи: ему импонирует собранность и холодная отстранённость Учихи, но, представив, как они четыре дня бредут в полном безмолвии, Какузу неожиданно для самого себя понимает, что к такому не готов. Выходит, партнёрство с Хиданом даже как будто предпочтительно. Это становится внезапным открытием. И всё же они препираются нескончаемо. Какузу полностью удовлетворён работой, связанной с поиском информации, переговорами и финансовыми сделками, Хидан же, напротив, то и дело срываясь на крик, негодует, что им не поручили никого убить. Будь его воля, носился бы по деревням с утра до вечера, размахивая косой, и хохотал как одержимый. Какузу вздыхает — от безысходности. Он вынужден признать, длительные походы и суровые условия ещё никого не делали спокойней. Когда песок скрипит в обуви и натирает стопы, когда много дней подряд ничего нормального не ешь, когда спать приходится прямо на земле, а двигаться вперёд нужно невзирая на дождь или палящее солнце — приятным в общении не становишься. Но Какузу понял давно: чем быстрее ты примешь то, что есть, и перестанешь тратить силы на сопротивление обстоятельствам, которые не можешь изменить, тем легче тебе будет. Однако Хидан этой мудрости ещё постичь не успел — он не собирается смиряться с тем, что противоречит его представлениям о жизни, и заявляет об этом открыто и не выбирая выражений. Часто. Громко. Слишком. Ближе к закату они выходят к реке. — Ебать, водичка! Наконец-то помоюсь, — радуется Хидан. — Некогда намываться, — осаждает его Какузу. — По плану привал в другом месте. — Вертел я твой план, — Хидан скидывает мешок и косу на землю. — Хочешь идти — пиздуй один. После непродолжительной внутренней борьбы Какузу заключает, что небольшая задержка — пожалуй, приемлемая плата за то, чтобы завтра этот душевнобольной не выносил ему мозг с самого утра. Он уже понял, что с ним — как с ребёнком. Нужно вовремя дать конфету. Конечно, это не совсем те рабочие взаимоотношения, на какие он рассчитывал, вступая в Организацию, но… что есть, то есть. Какузу осматривает берег. — Хорошо, заночуем здесь. Пока Какузу устраивает костёр, Хидан сбрасывает плащ и прочую одежду и, в чём мать родила, заходит в воду. Он уже сверкал перед ним своим мускулистым торсом, но полностью обнажённым Какузу видит его впервые и не может не отметить, какое живое и красивое у него тело. Это не интерес и никакое не вожделение, скорее — смутная, полуосознанная тоска по тому, каким сам он был когда-то. Тёплым. Настоящим. Цельным, а не сшитым из лоскутов, будто тряпичная кукла. Он садится на песок, из которого то тут, то там торчат пучки травы, смотрит на косу Хидана — такую зловещую, что у простых обывателей коленки подгибаются при виде неё. Глупость какая-то — таскаться всюду с настолько громоздким, неудобным оружием. Глупо вообще всё, что делает Хидан: как очертя голову кидается в бой, как бездумно спускает заработанные деньги, как хамит Пейну и окружающим. И слишком много болтает — однажды это не доведёт до добра. Впрочем, что ему грозит? Какузу приходит к выводу, что чувство тотальной неуязвимости делает людей дураками. Для баланса и гармонии нужен сдерживающий фактор. Хидан плещется в реке беззаботной рыбкой, даром, что взрослый мужик. Машет рукой, приглашая с ним. Какузу лень объяснять, что вода проникнет в швы, и нити, уложенные клубками внутри, набрав влагу, потянут его ко дну. Но он всё же снимает плащ и обувь, подворачивает штанины. Спускается по пологому берегу к воде — приятно прозрачной, искрящейся в лучах вечернего солнца, и вступает босыми ступнями в лёгкие мелкие волны. Что-то в этом есть. Он давно ничего подобного не делал, крошечные радости бытия его не трогают. По-настоящему возбуждают лишь хруст свежих купюр да вид плотно набитого пачками чемодана. И всё же… что-то в этом есть, повторяет он себе. Сосредоточившись на собственных ощущениях, Какузу не сразу замечает, что Хидан выходит из воды прямо на него. Весь мокрый, блестящий, дерзкий. Какузу роняет беглый взгляд на область его паха, и отстранённо думает о том, как неистово молодые используют свои тела и как безразлично всё это становится с возрастом. Хидан встаёт рядом, поворачивается лицом к реке, спиной — к последним лучам солнца, даже не думая прикрываться. Какузу и не надеется, что молчание напарника продлится хоть минуту. — Кайфец, — довольно тянет Хидан. — Хорошо, что здесь остались, ну согласись, а. — Неплохо. Неожиданно Хидан взбрыкивает: — Блядь, да зачем тебе жить вечно, а, Какузу? Ты ж пиздец нудный. Нахуй вообще сдалась такая жизнь, в которой никакого удовольствия? — Поговорим об этом лет через семьдесят, — хмыкает Какузу. — Ай, ага. Да я уверен, ты родился уже с мрачным ебалом. Пиздец, ты, наверное, попросил свою мамашу заткнуться, когда она стала причитать, какой ты хорошенький? Хидан заходится заливистым хохотом от собственной шутки и обессиленно стонет, вытирая слёзы с глаз. Вообще-то Какузу плевать, что думают о нём другие, насколько бы великими и могущественными они ни были; и уж тем более ему безразлично мнение какого-то левого идиота, которого он знает всего четыре месяца. Но внезапно вопрос «зачем жить вечно», брошенный с таким жаром, проникает глубже, чем он хотел бы. Он чуть поворачивает голову, боковым зрением задевая плечо Хидана, всё в капельках воды и мелких веснушках. На секунду становится неуместно любопытно: оно тёплое или холодное, это плечо? Не важно. Какузу разворачивается и идёт к костру. Солнце садится, и сумерки начинают стремительно сгущаться; от реки тянет студёной влагой. Без еды Какузу может обходиться значительно дольше остальных, и потому, пока Хидан доедает остатки пайка, он просто сидит на бревне, глядя на переливающиеся в огне раскалённые угли, внутренне готовый к тому, что Хидан сейчас опять что-нибудь спросит. Он даже как будто ждёт этого — их ставшей уже традиционной игры «вытяни из Какузу хоть слово». Не то чтобы ему нравилось строить из себя загадочную неприступность, но, как опытный ниндзя, он держится золотого правила: «Меньше болтаешь — дольше проживёшь». Нельзя упрощать врагам задачу, выдавая информацию. Какузу знает: любая мелочь может быть использована против тебя. Любые сведения в умелых руках могут стать причиной твоей смерти. Конечно, Хидан не враг, но это пока. Какузу не витает в облаках, на своём веку он сталкивался с предательством. Когда вчерашние союзники обращаются преследователями. Когда товарищи переходят на другую сторону. Когда даже любимые начинают видеть в тебе противника. Это просто жизнь — и он сделал свои выводы. — Ты когда-нибудь мне покажешь лицо? — вырывает его из раздумий Хидан, облизывая пальцы и глядя чуть исподлобья. — Зачем? — Ну, так. Познакомиться. Я даже ни разу не видел, чтобы ты ел. Ты вообще человек? Какузу выразительно вздыхает. Не пускаться же в объяснения. — Да ладно тебе, — Хидан закидывает ему руку на спину и встряхивает, как старинного друга. — Хидан, — спокойно отвечает Какузу, снимая его руку. — Отвяжись. Ты можешь хоть немного помолчать? — Помолчу час, если снимешь маску. У Хидана такой шкодливый вид, что Какузу на секунду делается почти весело. Впрочем, он сразу же возвращается к сути поступившего предложения. Целый час в тишине? Пожалуй, оно того стоит, но казначей Акацки — человек деловой и знает, что поторговаться нелишне. — Не час, а весь вечер. — Согласен! — без раздумий выпаливает Хидан и придвигается поближе, хотя все допустимые границы личного пространства и так уже давно нарушены. Какузу думает, что с таким-то умением вести переговоры Хидан сдал бы позиции и на неделю. Он ещё смотрит на него несколько секунд, как бы проверяя серьёзность намерений, и стягивает ткань вниз, открывая нижнюю часть лица. За много десятилетий он привык к реакции людей на его внешность, тем более не сказать, чтобы она, эта реакция, была очень уж разнообразна. Смесь страха и жалости с перевесом в сторону первого — вот чего обычно удостаиваются уроды с располосованным лицом и грубыми незаживающими швами. Но Хидан и здесь остаётся верен своей внезапности. Во взгляде его не мелькает ни тени брезгливости, отвращения или разочарования. В его малиновых глазах загорается… восторг. — Охуеть, — шепчет Хидан, машинально поднимая ладонь и касаясь пальцами шва. — Не больно? — вдруг спохватывается он. — Нет. Какузу слегка застигнут врасплох: он не помнит, когда позволял кому-то трогать своё лицо — правда не помнит. Наверное, ещё когда был женат. Это ощущается вопиющим беззаконием, но почему-то он не отшатывается и не отталкивает Хидана. Странное, забытое, а может, и вовсе никогда не свойственное ему любопытство слабо колышется внутри, не позволяя спугнуть этот неестественный момент. Он чувствует тёплые подушечки пальцев Хидана на своей щеке, от них пахнет копчёным мясом, которое он ел, и это прикосновение длится непозволительно долго, хотя на самом деле напарник убирает руку практически сразу. Хидан всё ещё с интересом разглядывает лицо Какузу, и тот, почти не моргая, смотрит в ответ. — Глаза у тебя, конечно, пиздец. Это линзы? — Нет. Хидан усмехается каким-то своим мыслям. Потом снова серьёзнеет. И опять усмехается. — Ну, и вот хуй ли ты в маске, без неё намного круче! Какузу молча натягивает ткань обратно. Напарник же честно выполняет свою часть уговора — он укладывается с другой стороны костра и больше за вечер не произносит ни слова.***
Даже спустя пару дней эпизод с маской не идёт у Какузу из головы. Давно к нему никто не проявлял интереса, кроме рабочего — к тому, какое у него лицо, к тому, как он устроен. Не то чтобы Какузу нуждался в этом, нет, уже нет, но Хидан своим поведением заставляет его что-то вспоминать. Как будто там, похороненное так глубоко, что и не подобраться, всё ещё что-то живо. Не огонь, даже не искра, а еле тёплый пепел, оставшийся после того, как сгорело всё человеческое. И Хидан шерудит там кочергой, нагло и бодро, не подозревая, что тем самым возрождает память о давно утраченном, о том, каково это — просто общаться. Странно и непривычно. Какузу присматривается к себе, как к кому-то незнакомому: с опаской. Нет, всё же он достаточно хорошо себя знает — и не видит никакого смысла соприкасаться с людьми, если это не приносит выгоды. Впрочем, контакт с Хиданом ощутимую выгоду принёс — Какузу наслаждался тишиной целый вечер. Когда они собирают и передают Пейну всю информацию об очередном джинчурики, Лидер наконец-то предоставляет им несколько дней законного отдыха. Естественно, Хидан даже этим не доволен — он бухтит, распаляясь всё пуще, что не подписывался на такой график, и вообще, почему «какой-то хер с горы» решает, когда у него выходной. До Акацки, разглагольствует Хидан, он был свободен, как ветер в поле, и, по его заверениям, не было ничего слаще этой свободы. Однако в ответ на резонное предложение Какузу оставить организацию Хидан лишь замолкает, красноречиво раздувая ноздри. Свободное время они всегда проводят порознь, и Какузу это более чем устраивает. После многодневных изматывающих походов лучшее, что можно придумать — это в одиночестве посидеть за кружкой пива и вечером, сняв комнату в гостинице подальше от шумного центра, почитать перед сном. Какузу не жаден до изысканных удовольствий. Ему не интересны женщины, хотя когда-то и были, и пищи достаточно самой простой. Иногда он идёт в лавку, чтобы купить одежду или обувь взамен изношенной. Он не хочет знать, чем там занят его напарник — шляется по борделям, напивается вусмерть или ищет жертв для своих жутких ритуалов. А может, всё перечисленное сразу. На подходе к постоялому двору Хидан вновь начинает брюзжать: — Задрали меня эти ёбаные футоны, хочу кровать. — Не входит в бюджет. — Поебать, за свой счёт, значит. — Я не буду платить за ненужное, — строго возражает Какузу. — А ты можешь ночевать где хочешь. — Хренов жмот. Блядь, ты, что, на голубую мечту копишь? Нахуй деньги, если не можешь себе позволить даже кровать?! Бля… Это ж срань какая-то нелогичная. — Хидан. — Какузу! Они смотрят друг на друга в уже устоявшейся манере «кто кого переглядит», и Хидан, как всегда, сдаётся первым, потому что Какузу, этот истукан, может стоять на месте, не моргая, целую вечность. У Хидана просто нет столько терпения. Хотя времени у него навалом. — Ладно! Спи на сраном полу, если так нравится. Какузу пожимает плечами, и напарник уходит, что-то там ещё гневно причитая напоследок, растворяясь в сумерках немноголюдной улицы. Примерно через час или около того, когда Какузу уже готовится лечь, до него вдруг доносится шум из коридора гостиницы: беспорядочный грохот и обрывки аутентичного мата, который ни с чем не спутать. Дверь со свистом отлетает в сторону, и в проёме возникает Хидан, не больше и не меньше, втаскивающий за собой узкую кровать. — Чё встал? Помоги! Какузу лишь скрещивает руки на груди. Тем временем Хидан размашисто сдвигает стулья и тумбочку в сторону, отпинывает уже расстеленный футон и пристраивает кровать к стене. Не глядя на Какузу, он вылетает из комнаты и, возобновив чертыхания, втягивает вторую кровать. Она заходит не под тем углом, застревает в дверях; Хидан осыпает её проклятиями и угрозами, и наконец несчастная поддаётся. Закончив, Хидан упирает руки в бока, определённо довольный собой. Какузу скептически окидывает взглядом скромных размеров помещение: теперь тут не протиснуться, и кровати стоят едва ли не вплотную. — Ну, и что это? — мрачно интересуется он. — Не благодари. — И не думал. — Что? Да брось! Я ж для твоих пожухлых костей стараюсь! Не хочу, чтоб тебя на задании радикулит разбил! Хидан вещает с таким жаром, что это способно развеселить и мертвеца, и у Какузу, застигнутого врасплох, вырывается смех — короткий и глухой, но это определённо смех. — Святая хуеблядь, ты смеёшься?! — таращит глаза Хидан. — А ведь знал, что умеешь, — он ободряюще улыбается, мол, так держать, старик, и в миллионный раз закидывает руку ему на плечо. Какузу никогда не понимал, почему некоторым людям неведомо понятие личного пространства. Почему они всё норовят встать вплотную, потрогать, прильнуть, почему, если садятся рядом, то обязательно так, чтобы касаться коленом. Он думает, что терпит это от Хидана по той лишь причине, что на него не действуют угрозы. Любой нормальный человек моментально усвоил бы правила общения с Какузу, едва ему пообещали бы оторвать руку. Но Хидан только лениво отмахивается, дескать, ну да, сам же потом пришивать будешь, и боль его не пугает. Раззадоривает даже. Сейчас Какузу готов привычно отреагировать на эту надоедливую близость, сбросив руку и шагнув в сторону, но почему-то думает: а что будет, если этого не сделать? Хидан, приобняв его, продолжает разливаться мыслью по древу о том, что благоприятные условия сна даже конченого сухаря, вроде Какузу, способны превратить в человека. Он так близко, что Какузу волей-неволей ощущает его запах, и отмечает, что запах этот воспринимается не просто знакомым, а вполне привычным, и даже как будто не вызывает отторжения. Определённо, Хидан пахнет резко, но… почти приятно. Тем не менее, мышцы в теле почему-то приходят в напряжение, особенно в руках — словно ему нужно оттолкнуть или ударить напарника. Где-то по центру груди вибрирует: «Слишком близко. Кто-то слишком близко, так быть не должно». Это не страх, скорее, система оповещения, выработанная с годами. Какузу делает вдох и выдох, мысленно напоминая себе, что опасности нет, что это только рефлексы. Он поворачивает голову и смотрит на Хидана. — Что? — словесный поток на миг обрывается. — Когда ты планируешь убрать руку с моего плеча? — А, — тот, ничуть не смутившись, отступает, — ну да, ты ж у нас недотрога. Но у «недотроги» есть ещё вопрос: — И в какой момент, Хидан, я сказал, что хочу ночевать с тобой в одном помещении? — Ты не говорил, — напарник скидывает плащ и плюхается на кровать с таким видом, будто все его мечты разом сбылись, — но я потратил деньги на удобства, и на комнату уже не хватило, — Хидан сладко потягивается и глубоко, удовлетворённо вздыхает. — Ну, наконец-то! Нормальная жизнь! Какузу не назвал бы данное положение дел нормальной жизнью, тем более, что Хидан явно не намерен угомониться и заснуть. Поёрзав в кровати с боку на бок и всячески изобразив смертельную скуку, он заводит привычную шарманку с вопросами: — Какузу, а ты вообще когда-нибудь шлюх снимаешь? Надо бы тебе потрахаться. Деревня-то огромная, тут девок — ебать не переебать. Какузу не может сдержать усмешки: какая трогательная забота. Он бы объяснил Хидану, что ему всё это уже не интересно, но вряд ли тот поймёт. Молодой ещё слишком. — Помолчи, иначе спать будешь за дверью, — Какузу расправляет газету. — Мне свет мешает. — А мне — ты. Хидан бросает на него полный материнского понимания взгляд. — Парни говорят, тебя никто не видел с бабой, потому что у тебя нету члена. — Вы на досуге обсуждаете мой член? — хмурится Какузу. — Нет! — Я поговорю с Пейном. Похоже, у вас слишком много свободного времени. — Так он есть? Член. — Хидан, ты сто раз видел, как я ссал в походе. — Не видел, а слышал, — уточняет Хидан. — Это разные вещи. — Да, он есть, если тебя это успокоит. — Тогда в чём проблема? Не стоит? — Мать твою, Хидан, ты уймёшься? — Какузу не знает, смеяться ему или злиться. Привычнее, конечно, второе, но разговор настолько глупый, что тратить силы на гнев не целесообразно. — Я не собираюсь беседовать об этом с тобой. — Почему? Вопрос ставит в тупик. Действительно, почему? Почему бы перед сном не поболтать с верным боевым товарищем о половой жизни? Не поделиться опытом, не помериться длиной и не дать друг другу пару-тройку рабочих советов? — Потому что я намерен дочитать эту газету и… — А это правда, что ты убил своего предыдущего партнёра? — перебивает Хидан, словно позабыв о теме. Какузу смеряет его тяжёлым взглядом. — Правда. — И того, что был до него? — Всех. — Ну ты и свинья, Какузу. Небось, и меня хотел порешить? — Бывало. Хидан растягивает рот в широченной улыбке. — А вот обломись! Пейн не дурак, да? — Хидан, я ведь могу в следующий раз не пришивать тебе голову. Брошу в колодец, и дело с концом. — Ты так со мной не поступишь! — Хидан вспыхивает смесью удивления и обиды. Какузу пожимает плечами, мол, как знать. От этой мысли, однако, ему самому становится неожиданно неуютно. Если избавиться от джашиниста и правда настолько просто, тогда что толку в его бессмертии? Участь валяться башкой на дне ямы до скончания времён ещё хуже, чем быть банально убитым. Какузу украдкой бросает на Хидана взгляд: осознаёт ли тот возможность подобного исхода? Очевидно, Лидер и правда ничего не делает просто так — специально приставил к безбашенному бессмертному того, кто способен поддерживать целостность его тела. Няньку, иначе говоря. Внезапно Какузу думает, что, несмотря на постоянные вынужденные разговоры с Хиданом, он совсем мало знает о нём. Практически ничего — ни о природе его бессмертия, ни о его жизни до Акацки, ни о том, откуда он взялся вообще. Какузу откладывает газету и глядит на напарника, некоторое время сомневаясь, стоит ли менять что-то в устоявшемся порядке вещей, стоит ли лезть в дебри чужого мира или оставить всё как сейчас. — Хидан, у тебя есть кто-то? Семья, близкие? — наконец спрашивает он, хотя думает, что и так знает ответ. Какие близкие могут быть у конченого маньяка? Хидан замирает на полувздохе, вылупив на него глаза. Ситуация действительно нестандартная: в десяти случаях из десяти с личными вопросами пристаёт он. — Ебать, Какузу, ты хочешь поговорить… обо мне? — ошалело улыбается он. — Я уже пожалел, что спросил. — Ладно-ладно. Бля, просто такого ещё не бывало! — Хидан смеётся, и Какузу кажется, что выходит это как-то натянуто. — Так что, есть кто-то? — У меня есть Великий Джашин-сама, — с полной серьёзностью отвечает Хидан. — Он даровал мне всё, что нужно. Бессмертие, свободу, любовь. — Любовь? — хмыкает Какузу. — Да, любовь, сраный ты безбожник, неудивительно, что ты не знаешь, что это такое. — Я думал, твой бог учит только убивать. — Ты ёбнулся? — Хидан бросает в него испепеляющий взгляд. — Убивать я и без него умел. Он учит быть свободным. Его любовь безгранична. — И поэтому он оставил тебя гнить здесь навечно? Интересная любовь. — Нихуя ты не понимаешь! Хидан гневно краснеет. Какузу молчит. Он и правда не понимает. Что там за взрывная смесь бредовых фантазий у Хидана в голове. Почему-то хочется сказать: — А что будет, если ты перестанешь служить ему? Он отберёт у тебя свои дары? Глаза Хидана сверкают малиновым пламенем: — Какузу, мать твою, ты меня подъебать пытаешься? Я думал, мы друзья! — Друзья? — удивляется Какузу. Слово звучит непривычно, инородно, но так трогательно-наивно, что заставляет мимолётно усмехнуться: Хидан порой рассуждает совсем как ребёнок, это обезоруживает. — Ну да, типа, знаешь, заодно. На одной стороне. Какузу никогда не смотрел на вопрос с этого угла. И сейчас он думает, что с самого начала не хотел работать с Хиданом и никогда не воспринимал их заодно. У них совершенно разные цели, разный опыт и видение этого мира, по сути их не объединяет ничего, кроме приказа, и ему безразлично, что станет с напарником после того, как их пути разойдутся. — Хидан, — объясняет он, — не заблуждайся. Мы не друзья. — Ладно, может, с друзьями я слегка перегнул. Хотя… — Хидан задумывается. — Я бы с тобой выпил пивка. Мы вот уже несколько месяцев работаем, а ни разу не тусовались вместе. Как-то не по-братски! Какузу хмыкает. Почему-то теперь ему кажется, что палку перегнул не Хидан, а он сам. В конце концов, нет никаких по-настоящему веских причин быть с ним грубым. Тем более когда напарник так смешно морщит физиономию, сокрушаясь о том, что они «не тусовались». Какузу вскользь перебирает страницы памяти, пытаясь отыскать ту, где он с кем-то проводил время ради удовольствия. — Ты как-то сказал, что не помнишь свой возраст. Это правда? — произносит он, чтобы немного смягчить предыдущую резкость. — Да… — кисло отзывается Хидан. — Нихуя не знаю, что было до ритуала. Очнулся на алтаре, один, голый, с косой в руке. Даже имя вспомнил с трудом. А может, и не вспомнил, а придумал. Хидан смотрит сквозь пространство, покусывая губу. — И как же ты понял, что нужно служить своему богу? — Услышал, — пожимает плечами он. — Там же, в храме. Перед тем, как прийти в себя. Какузу думает, что это, пожалуй, даже печально. У него хотя бы есть воспоминания. Пусть и не самые приятные, пусть уже давно не трогающие душу, пусть и осталась от них только глухая подспудная злоба, но это что-то, что он знает о себе, что-то, что делает его собой. Личная история. Основы. У Хидана же нет ничего, кроме этой его безумной веры и череды бесконечных смертей — собственных и чужих. И Какузу приходит мысль, что Хидану, возможно, просто… одиноко. Поэтому он всё время ищет контакта. Они ещё продолжают беседу недолго, и Какузу узнаёт о том, как вскоре после ритуала новоиспечённого бессмертного встретили другие жрецы, как объяснили суть произошедшего, как Хидан остался служить в храме, а потом откололся и остался один. Но, кажется, впервые история не льётся из уст напарника бурливым потоком, ответы звучат принуждённо, бодрые смешки — неестественно. Какузу удивлён. Хидану будто бы трудно говорить, что совсем на него не похоже. Закончив разговор и погасив свет, Какузу не может отделаться от чувства, что всё это было лишнее. До конца не осознавая, что именно его так злит, Какузу засыпает.
