Шито чёрными нитями

Утром они расходятся каждый по своим делам и не пересекаются весь день. К вечеру Какузу теряется среди людей на одной из центральных улиц, бредя и вдумчиво высматривая место, где можно посидеть. Что-то приличное, но не претенциозное. Не пустое, но и не слишком шумное. Наконец, подыскав заведение по вкусу, он опускается за столик в ожидании своей законной кружки пива. Но судьба к нему неблагосклонна: едва успев сделать пару размеренных вдохов, предвкушая спокойный вечер наедине с собой, он вдруг видит в толпе на улице знакомый чёрно-красный плащ и высокий блондинистый хвост. Дейдара останавливается у входа и пробегается глазами по залу закусочной; увидев Какузу, направляется прямиком внутрь. — Какузу-сан, — кивает он, поравнявшись с его столом. — Дейдара. Чем обязан? Подрывник бросает вопросительный взгляд на свободное место и, получив разрешение, садится напротив. Какузу приносят его пиво, и Дейдара заказывает себе тоже, не обращая внимания на недовольный вид казначея, красноречиво намекающий, что ему тут не рады. — Нужны деньги для взятки местному политику, — говорит Дейдара. — Я ничего об этом не знаю. — Да, Пейн должен связаться с вами завтра, но я решил встретиться заранее. Чтоб не успели уйти. — Не знал, что вы в деревне. Тоби тоже здесь? — Да, — отмахивается Дейдара, — шастает где-то. Он получает свой заказ и разом отпивает почти половину. — Как вам работается вместе? — спрашивает Какузу, просто чтобы немного быть в курсе происходящего в организации. Дейдара заметно сникает. Актёр из него паршивый, да и лет ему всего-ничего — не научился ещё прятаться за нечитаемым выражением лица. — С Тоби, считай, что один. От него суеты больше, чем пользы, — он снова суёт нос в кружку и, отхлебнув, тихо добавляет, — с Мастером Сасори было другое дело. Какузу молча кивает. Тут всё на ладони: Дейдара из-за смерти партнёра расстроен, может, даже глубоко опечален, но врачевателем душ Какузу не назначался, у него в Акацки другая роль. Юный подрывник, однако, почему-то принимает его молчание за приглашение продолжить разговор и, усугубив откровенность очередным глотком пива, с горечью качает головой: — Нельзя было разделяться… — Дейдара сердито хмурится и вдруг всверливается в Какузу своим свободным от чёлки глазом, — не то, чтобы мне не плевать, но вот мой совет, — он выставляет указательный палец, — если с Хиданом вы хорошо сработались — нельзя разделяться. Это смешно, думает Какузу, кто кого учит… Пацан, который годится ему в правнуки? Вслух он строго произносит: — А вот мой совет: не спи с напарниками. Дейдара фыркает и, неожиданно воспряв духом, улыбается: — Ну, все помрём, а так хоть есть что вспомнить, хм! — он залпом допивает пиво и встаёт из-за стола. — Полагаю, завтра встретимся у банкира. Доброй ночи. Оставшись один, Какузу ненароком отдаётся потоку мыслей об Акацки. В организации всем, даже напарникам, глубоко плевать друг на друга, и это провозглашено основой их взаимодействия: незаменимых людей нет. Есть только цели. Дейдаре, который склонен привязываться, здесь явно не место — слишком молод, слишком эмоционален, может, ещё не совсем потерян для этой жизни. Есть у них с Хиданом нечто общее — страсть и непосредственность, которые никак не вяжутся с этим сборищем ходячих мертвяков, к коим Какузу причисляет и себя, без всяких иллюзий. Иногда он ловит себя на желании дать этим сосункам под зад и сказать что-то вроде: «А ну быстро съебали отсюда и встали на Путь истины!», но кто он такой, чтобы учить других жить? К тому же, если у Дейдары ещё есть шансы, то у Хидана мозги совершенно набекрень, и отправлять его на волю — всё равно что выпустить дьявола из клетки. Уж лучше пусть остаётся под присмотром. Какузу, к своему неудовольствию, чувствует, будто именно он — тот, кто должен этот присмотр осуществлять. Как будто бы он не доверил это кому-то другому. Как будто бы он почти хочет этого.

***

С Хиданом у них уговор: никаких убийств там, где ночуем, но в этот раз всё идёт наперекосяк. Возвращаясь в гостиницу, у дверей комнаты, он чувствует выплеск. Гнева, чакры, безумия — уже знакомое сочетание. Какузу входит. Кровь везде. Перед распростёртым на полу телом незнакомого мужчины сидит на коленях совершенно голый Хидан и раскачивается, закрыв глаза и приложив ладони ко лбу. Раньше Какузу много раз слышал его молитвы, и почти уже запомнил слова, но сегодня до его ушей долетают обрывки совсем других фраз. Жарким, захлёбывающимся шёпотом жрец несёт какую-то отсебятину. Совсем с катушек слетел, думает Какузу, однако невольно прислушивается. «…мою преданность или недостаточно что не так покажи мне покажи мне», — исступлённой скороговоркой тараторит Хидан, не обращая никакого внимания на вошедшего напарника. Какузу делает пару шагов в его сторону, стараясь не наступать в багровые лужи. Судя по облачению, несчастный, попавшийся под руку кровожадному сектанту, был местным священнослужителем. Иронично. Успел ли он воззвать к Великому Духу перед тем, как Хидан рассёк ему горло? «…кто не оставил меня узри мою благодарность вечную безграничную…» Какой-то он сегодня не такой. Какузу начинает злиться: после долгого дня он надеялся, что вопрос с ночным сном в человеческих условиях решён, а теперь придётся в срочном порядке искать новое место. Да и вообще, не любит он этого беспорядка, кровищи этой, непонятно ради чего пролитой, остекленевших в ужасе глаз жертв. Это совсем не то, что драться с равным противником. Это ерунда какая-то, мерзкая, липкая, от которой не отмыться. Проклятые джашинисты. «…не понимаю покажи мне покажи мне покажи мне что не так», — в отчаянии шепчет Хидан. Какузу присаживается на корточки рядом. — Хидан, — негромко, но настойчиво произносит он, однако не получает никакой реакции. Какузу стягивает маску и принюхивается. Алкоголем не пахнет. Может, принял что-то этакое. Впрочем, до сих пор Хидан не нуждался ни в каких веществах, чтобы погрузиться в пучину психоза. Он кладёт ему руку на плечо и слегка, совсем слегка, встряхивает: — Хидан, слышишь меня? Тот, вздрогнув, поворачивает голову и глядит на Какузу совершенно невменяемо. — Это я, — на всякий случай поясняет Какузу, сам не понимая, чего это он так церемонится с ним. — Какузу, — умоляюще выдыхает Хидан, но больше ничего не говорит, просто смотрит, и по лицу его видно, что внутри происходит напряжённая работа. Если злые духи и существуют, думает Какузу, то наверняка все они собрались сейчас на праздник у Хидана в голове. — Ты закончил? — озирается Какузу. — Где твоя одежда? Вместо ответа Хидан хватает его за плащ и тянет к себе, едва не сталкивая их лбами. — Я делал всё как нужно я убил их столько очень много это хорошо это лучше чем что-либо но никогда никогда до конца, — он болезненно морщит лоб, стонет беспомощно, — я могу только подойти я могу подойти но мне никогда не перешагнуть никогда! Это уж слишком. На что Какузу точно не подписывался, так это изображать пастыря для заблудших овец. Всё это его не касается. Он раздражённо отстраняется, сжимая плечо Хидана уже гораздо ощутимее: — Вставай, нужно уходить. Но Хидан будто и не слышит: закрывает глаза и возвращается к своему бессвязному бормотанию. Какузу в раздумьях — не очень понятно, как привести напарника в чувства. В другой ситуации он бы, может, влепил ему оплеуху, авось сработало бы, но сейчас почему-то бить его кажется… неправильным. Какузу переступает через мёртвое тело и садится на кровать. Наверное, придётся немного подождать, думает он. Конечно, хочется убраться поскорее и подальше, но реальной спешки нет — вряд ли этого мужика быстро хватятся, да и криков, скорей всего, никто не слышал, иначе бы сюда уже явились. Какузу молча следит за Хиданом и сам не знает, что останавливает его от того, чтобы ударить. Боль отрезвляет. Они дрались много раз. Почему же сейчас он… не хочет? Хидан кажется таким открытым, таким уязвимым в своём беспамятстве, так странно перемешались абсолютное зло и что-то поистине… честное в этом существе — слишком сложно, чтобы понять. Всю жизнь Какузу думал, что мир достаточно прост. Что люди предсказуемы. Что всё и всех можно просчитать, оценить, продать или купить. И вот он столкнулся с чем-то, чего не в состоянии постичь. Не в состоянии определить, несмотря на огромный личный опыт. Что слишком неоднозначно, слишком хаотично, слишком глубоко, и имя ему — Хидан. Какузу злится. И в то же время — что-то ещё. Наконец, напарник перестаёт бубнить и как-то обмякает. Какузу снова подсаживается к нему. — Хидан, пойдём, — он пытается поднять его за локоть. — Не хочу, — стонет тот. — Я не собираюсь ночевать в бардаке, который ты устроил. Где твоя одежда? Хидан смотрит на него, сначала непонимающе, а потом вдруг взгляд его меняется, и он отвечает вполне привычно: — Блядь, Какузу, чё пристал? Отлично, вот теперь можно и врезать. Какузу хватает его за волосы и рывком ставит на ноги. Хидан, предсказуемо, орёт. — Посмотри вокруг, — рычит Какузу. — Я вообще-то за эту комнату заплатил. Ты помоешься, и мы уходим, — добавляет он тоном, по которому понятно, что возражения бессмысленны. — Если одежды нет, голым пойдёшь. Хидан с сомнением осматривает помещение и виновато, хоть и не слишком, цокает языком. — М-да… Слушай, можешь плащ одолжить? До завтра. Какузу бросает на него такой взгляд, что, будь Хидан деревяшкой, обуглился бы на месте.

***

По крышам спящих домов они добираются до окраины деревни, где ещё несколько дней назад Какузу приметил заброшенную едальню. Сегодня связываться с гостиницами уже поздно. Хидан, присмирев, топает рядом, завёрнутый в одеяло, что стащил из комнаты. Если бы не его грозное оружие, вид был бы совсем комичным. У задних дверей он замахивается косой, чтобы разом снести замок, но Какузу не хочет шуметь и привлекать к ним лишнее внимание, и потому с помощью своих нитей отмыкает замок изнутри. В тёмном помещении кухни они останавливаются, чтобы дать глазам привыкнуть. На столешницах ещё осталась посуда. Какузу выглядывает в зал, где вдоль стен тянутся длинные низкие диванчики со столиками. Более чем приемлемо для ночёвки. Хидан почему-то молчит, но Какузу уверен, что это никоим образом не связано с тем, что он переосмыслил своё поведение. — Что молчишь? — угрюмый низкий голос зловеще разливается по тёмной кухне. — Чтоб ты спросил, — огрызается Хидан. Какузу осматривает кладовую в поисках воды, но впотьмах ничего не видно. Зажигать огонь не хочется, чтобы его не заметили с улицы — что ж, тогда единственное, что остаётся, это лечь спать. Хидан шарит по полкам, не стесняясь шуметь и ронять их содержимое. Подпоясанное одеяло висит на бёдрах, обнажая голый торс, и полоса лунного света, падающая из окна, высвечивает рельеф его мышц. Почему-то это красиво. Какузу как-то не замечал, что мужское тело тоже может быть красивым. — Потише давай, — ворчит он. — А-ха! — вместо ответа победно восклицает Хидан и поворачивается, радостно потрясая бутылкой какого-то напитка. — Что это? — Сейчас узнаем, — он зубами выдёргивает пробку и прикладывается к горлышку. — Ебать! — тут же прыскает фонтаном, и в воздухе разносится едкий запах уксуса. Какузу усмехается. Он всё ещё злится, сам не зная, на кого и за что. Не понимая, что конкретно выбивает его из равновесия. — Хидан, — он делает пару шагов в его сторону, — я думал, у нас договор насчёт твоих ритуалов. — Да-да, — язвит напарник. — Прости, папочка, не удержался. Хидан присаживается на столешницу и смотрит на Какузу, но в сумраке невозможно распознать выражение его глаз. — Что-то случилось? — спрашивает Какузу неожиданно даже для самого себя. Какая, чёрт подери, разница? — Ха! — Хидан ограничивается истерическим смешком. Пожалуй, его можно истолковать как: «Случилась наша ёбаная жизнь, разве ты не видишь? Ничто не может быть в порядке просто по определению». — Почему тебе не бросить это? — прямо спрашивает Какузу. — Что именно? — Жертвоприношения. Повисает возмущённое молчание, словно Какузу предложил что-то поистине непристойное. — Это моя вера, — наконец, жёстко выговаривает Хидан. Не то чтобы Какузу сейчас хотел кого-то переубедить и вывести из тьмы на свет. Он просто высказывает своё мнение. — По-моему, твоя вера требует слишком многого, ничего не давая взамен. — Да ты ёбнулся! Как это — ничего? — Хидан ищет взглядом по столу, потом хватает кухонный нож и вонзает себе в грудь. — А это? Даже в темноте Какузу видит, что лицо его искажает гримаса боли, но Хидан всё же торжествующе скалит зубы. Какузу вдруг ощущает укол чувства, похожего на грусть. — Хидан, — устало произносит он, подходя к нему, — зачем ты это делаешь? Ты же вечно ноешь, что больно. Он выдёргивает нож и прикладывает руку к ране. Горячая кровь упруго бьётся ему в ладонь, льётся по груди и животу Хидана, впитывается в одеяло, но вскоре поток прекращается. Какузу выпускает нити и, скрываясь под ладонью, они стягивают края свежего пореза. — Блядь, Какузу, я бессмертный шиноби, похуй на боль. — Но это глупая боль, — хмуро возражает Какузу, по-прежнему не убирая руки. — Она бессмысленная и бесполезная. И за неё не платят. С его языка едва не слетает: «И мне не нравится, когда тебе больно», но он успевает цепко поймать эту мысль. Поймать и искренне ей удивиться. С каких пор ему не всё равно, что Хидан творит с собой? С каких пор ему вообще не всё равно? Ну вот, теперь рука и плащ в крови. Какузу отнимает ладонь от груди Хидана. Ткани на глазах приходят в норму, ничего необычного, но теперь, вблизи, видно, что напарник почему-то смотрит недоверчивым, пронизывающим взглядом. Хидан никогда так не смотрит, или, может, Какузу просто не замечал. Сейчас лицо у него такое, словно его накрыло страшной догадкой. — Какузу, — неуверенно произносит он, встав со столешницы и заглядывая ему в глаза, — ты, что, типа… заботишься? Слово эхом отдаётся где-то внутри, как в пустом колодце. Заботишься… Заботится ли он? Какузу не знает. Если бы знал, сказал бы честно. — Может быть. Не знаю, — отвечает Какузу, про себя думая, хорошо, что темнота большей частью скрывает выражения их лиц. Он привычно сдвигает брови, надеясь, что Хидан поймёт, что обсуждать здесь больше нечего. Какузу снимает испачканный плащ, и вдруг Хидан делает странное: гладит его по открытому предплечью, где полосы татуировки окольцовывают руку. Не похлопывает, не треплет по-товарищески, именно гладит, как гладят того, к кому хочется прикоснуться. Какузу поднимает на него удивлённый, резкий взгляд, и Хидан, отстраняясь, болезненно жмурится, как будто вдруг понял всю нелепость своего поступка. В неловкости он взъерошивает волосы и трёт шею. — Всё, извини. Но тут же, вопреки извинениям, хватает Какузу за запястье и сильно, до боли сжимает. — Блядь, как же… — Хидан не заканчивает фразу, вздыхает — зло, вымученно. Какузу убрал бы руку, выдернул бы её резко и положил конец этим глупостям, но почему-то ему не хочется так поступать с Хиданом. Отгораживаться стеной отчуждения и оставлять одного. Что-то с ним сегодня творится, с его напарником, и Какузу оказался в это вовлечён. Хидан весь извёлся, и если бросить всё как есть, то его просто разорвёт изнутри. Однако наравне с этим Какузу понимает и ещё кое-что. Что нечестно валить всё только на Хидана. Какузу вдруг ясно осознаёт: чувствовать тепло чужой руки ему и самому до странного приятно, это малодушно хочется продлить, но он вообще не уверен, что хочет, что… достоин чего-то такого. С материальными ценностями всё просто, ты берёшь их, и они не требуют ничего взамен, им не нужно соответствовать, но это. Другое. Какузу не заблуждается на свой счёт: он преступник, он совершал зло, много зла, и не раскаивался в этом. Так за что монстра, погубившего столько душ, можно вдруг гладить по руке? Хидан ведь не шлюха, которой заплатили за ласки, ему с этого выгоды никакой. Но он почему-то прикасается к Какузу по собственной воле, так, словно для него это важно, и Какузу абсолютно, тотально сбит с толку. Хидан всё-таки отпускает его и снова морщит лоб. — Всё, забудь. Или нет, — он издаёт короткий смешок. Какузу не уверен, какой реакции от него ждут, какая была бы предпочтительной или хотя бы приемлемой. Впрочем, он соврал бы, если бы сказал, что не понимает, к чему всё идёт. Да, он целую вечность не был с кем-то, и уже многое вычеркнул из памяти за ненадобностью, и всё же прекрасно знает, что в темноте и тишине люди не касаются друг друга просто так. Он чувствует необходимость прояснить ситуацию, пока она не зашла слишком далеко. — Хидан, если тебе нужен секс, то обратись к кому-то другому. — Какузу, твою же мать! — восклицает Хидан и шумно выдыхает. Не совсем понятно, что именно он вкладывает в эти слова, но в голосе его отчётливо слышно негодование. — Возможно, я неправильно тебя понял, тогда прошу прощения. — Возможно, ты вообще нихуя не понял! — Хидан тыкается лбом в его плечо и гневно рычит. — Ты знаешь, что ты — Но в этот момент их вызывает Пейн. Какузу думает, что это, пожалуй, лучшее, что могло сейчас случиться. — Ебать, ну как не вовремя! — с досадой выкрикивает Хидан. Они получают инструкции относительно завтрашней встречи и своего следующего задания, и к разговору на кухне уже не возвращаются. Хидан укладывается на одном из диванчиков в зале, завернувшись в своё окровавленное одеяло, и полчаса ещё охает и кряхтит, не в силах как следует устроиться. Какузу лежит на боку у противоположной стены. Из-за масок спать на спине неудобно, поэтому он подкладывает локоть под голову и долго следит за Хиданом, пока тот вертится волчком на своём месте. Глаза привыкли к темноте, и в лунном свете, льющемся сквозь большие окна, всё видно хорошо. Какузу как будто смиряется с этим фактом: на Хидана нравится смотреть. Нравится наблюдать, как сквозь него течёт жизнь — бурно и спонтанно, непредсказуемо. Нравится видеть эмоции, которых сам Какузу практически лишён. Нравится лицо. Это тоже можно признать: Хидан красивый. Он раньше не замечал? Или как будто сопротивлялся этому знанию… Какузу хмурится. В памяти всплывает, как кровь из раны толкалась в его ладонь — волнительно, обжигающе горячо. Хидан засыпает наконец, а он лежит ещё долго и смотрит на спящего напарника, открывая для себя, что ненавидит его чуть меньше, чем всех остальных в этом мире.

***

Когда Хидан заявляется на встречу с банкиром в поварской униформе, которую отрыл в кладовке, Дейдара прыскает в кулак. Что ж, Какузу его понимает. — Как ручки, детка? — небрежно бросает Хидан. — Не жалуюсь. Удивлён, что твоя башка до сих пор на месте. — Ну, в отличие от тебя, мне повезло с напарником, — сразу бьёт по больному Хидан. Уязвлённый Дейдара саркастически ухмыляется: — Что, любишь постарше? — он явно сдерживается, чтобы не перейти границу уважения к Какузу, иначе бы завернул пожёстче. — Завали свой сраный ебальник! — вспыхивает Хидан. Какузу недовольно сдвигает брови. — Заткнитесь, вы оба, — в подтверждение того, что его стоит воспринять всерьёз, он сжимает пальцы в кулак, и тот чернеет. Хидан скалит зубы в сторону Дейдары, на что подрывник отвечает вытянутым средним пальцем и презрительным прищуром. Завершив необходимые операции с банкиром под перекрёстный огонь их убийственных взглядов, Какузу передаёт Дейдаре чемодан, и они расстаются. — И что, вот так просто доверяешь деньги этому пиздюку? — выступает Хидан, пока они идут в лавку за новой одеждой для него. — Вообще на тебя не похоже, Какузу! — Это распоряжение Пейна, остальное нас не касается, — Какузу бросает на напарника беглый взгляд. — Что ты так взъелся на Дейдару? — Не нравится мне его ебало! — сердито дёргает подбородком Хидан. — И он назвал тебя старым. Какузу усмехается: — Ты называешь и похуже. — Ты мой напарник, и гнать на тебя имею право только я! У портного они заказывают новый плащ, и Какузу предупреждает Хидана, что расходы пойдут в счёт будущей выплаты за миссию. Впрочем, Хидана это не заботит — ему, как будто, до денег нет совсем никакого дела. Нечем будет заплатить за одежду — не проблема, будет ходить одетый поваром. Не останется на еду — взмахнёт разок косой и получит свою бесплатную порцию рамена. Здесь и сейчас он не пропадёт, а долгосрочных планов Хидан не строит. Какузу считает это вопиющей недальновидностью. В последующие несколько дней Хидан ведёт себя нарочито дерзко, словно ему неловко за те несуразные поползновения, что имели место в заброшенной забегаловке. Это как, протрезвев поутру, понять, что накануне творил пьяную дичь и теперь пытаться делать вид, будто ничего не произошло. Какузу такой расклад устраивает — глупости случаются в жизни у всех, и чем меньше обращаешь на них внимания, тем быстрее они забываются. С кем не бывает.

***

Но если некоторые оплошности остаются без последствий, то другие запускают цепную реакцию. Когда они сталкиваются с отрядом малолеток под предводительством бородатого сенсея, Какузу даже не подозревает, куда это заведёт. Ему всё ещё кажется, что преимущество на их стороне — оно всегда на их стороне. Ему всё ещё кажется, что бросить сражение неоконченным ничем им не грозит. Кажется, что Хидан зря сотрясает воздух, споря с приказом Пейна и предлагая сперва добить оставшихся. В кровожадных речах джашиниста Какузу не распознаёт голос здравого смысла — и пожалеть об этом ему доводится весьма скоро. Копирующий Ниндзя Конохи оказывается чрезвычайно силён и ловок, парень с Теневыми техниками — чересчур умён. Но Какузу знает, что, даже несмотря на это, им не победить. Удар Райкири не смущает и не выводит из равновесия — это часть боя, просто отклонение маятника перед тем, как он вернётся обратно. Не привык Какузу видеть угрозу в сборище сосунков, и глядя на то, как пацан уводит напарника в лес, он даже мысли не допускает, что это может быть опасно — для Хидана. Ему не страшно ни за него, ни за себя. Он знает расклады битв наперёд, он прошёл их столько. Он может драться с закрытыми глазами. Он чувствует всё на уровне рефлексов. Он — часть процесса. Он не ошибается и всегда уверен в исходе. Бой с достойным противником — это то, за что можно себя уважать. Победа над ним — ещё одна ступень в собственном развитии. Какузу не интересны трясущиеся от страха мальки, он благодарен за возможность стать сильнее в схватке с Шаринганом. И даже сомневаться не приходится, что за эту голову дадут внушительную сумму. А его сердце станет справедливой заменой утраченному. Выгоду упускать нельзя. Проигрывать он не намерен. Какузу собран, спокоен, внимателен. Слегка раздражён тем, что не видит Хидана, но не критично. Он всё ещё убеждён в их неоспоримом превосходстве. Всё ещё убеждён. До тех пор, пока острая боль не пронзает его грудь и перед глазами не вспыхивает чёрно-белая костяная маска с налитыми кровью глазами. Невозможно. Не может быть. Какузу падает, и весь мир уносится куда-то далеко, в то время, как он остаётся на месте. Внезапно эта боль отчего-то очень сладка. Она не жжёт, не режет, не крутит, а невыносимо, тонко пронизывает — до крика, до основ, до самой души, если она существует. Так чувствуется смерть? Это ощущает Хидан каждый раз? На несколько бесконечных мгновений Какузу не чувствует ничего, кроме томительной, нестерпимой и в то же время желанной муки, острой иглы в центре самого уязвимого места. Так больно, что хочется смеяться. Так чисто, звонко, честно. Совсем не похоже на удар Райкири. Он не может думать ни о чём, кроме этой боли. Кроме этого настоящего. Хочется быть в ней. Остаться навсегда. Она вибрирует. Несёт эйфорию. И вдруг из боли рождается страх. Он не о том, что ему грозит смерть, нет, страх этот о другом: Хидан не в порядке. Не может быть в порядке, если происходит это. Какузу понимает: их переиграли. Механически отбиваясь от дальнейших атак, он всё ещё не верит, что мог быть настолько самонадеян, что мог где-то так сильно промахнуться. Не верит, что знание собственной силы обернулось ошибкой — и он недооценил врага. Не верит, но задней мыслью знает — дело плохо. Там, в закусочной, целую вечность назад, Дейдара снова пристально глядит на него и повторяет: «Нельзя разделяться». Какузу удивлённо и зло смотрит в глаза Хатаке Какаши, собирая силы для последнего удара.

***

Перед тем, как погрузиться во тьму, Хидан видит только лицо мальчишки из Конохи, там, высоко, на краю ямы. Блядское отродье. Мстит за своего никчёмного сенсея — нашёл, за кого мстить. Ничего, Хидан доберётся до него! Ещё пока не знает, как именно, но обязательно доберётся. О, это будет чудесная жертва. — Я тебя достану, сука! Джашин покарает тебя! — орёт Хидан. — Пока что караю здесь я, — равнодушно отвечает парень, и на Хидана обрушивается грохот и мрак. А потом наступает тишина. Ярость кипит в мозгу, в глазах, на языке. Хидану кажется, что он чувствует эту ярость во всех своих оторванных конечностях, в кусках тела, беспорядочно разбросанных на дне ямы, погребённых под толщей глины и камней. Он готов бежать, убивать, мстить, вот только… никак. Этот хвостатый с зажигалкой — не жилец, да Хидан зубами перегрызёт ему горло за такую наглость; он думает об этом и заходится сумасшедшим хохотом, насколько позволяет рот, набитый землёй. Хидан отплёвывается и смеётся. Задыхается и смеётся. И думает, потому что думать — это единственное, что он сейчас может. Думает о том, как порешит всех этих чёртовых уёбков грёбаной Конохи. Думает об этом, чтобы не думать о другом. Его напарник мёртв. Его жадный, хмурый, скучный Какузу… Хидан всё ещё смеётся. Лишил его жизни собственными руками, неужели сам пронзил его последнее сердце? Великий Джашин всё-таки сделал это — отобрал того одного, к кому Хидан был привязан, потому что Тёмный Бог ревнив и не терпит конкуренции. Он коварен, он перехитрил своего возлюбленного жреца, заставив следовать главной заповеди… Убей того, кто тебе близок. Убей того, кто тебе важен, ибо никто не может быть важен наравне с Джашином. Убей. Ибо никто не может быть важнее. Он всё ещё смеётся. Его Бог доволен. Его Бог забирает себе его душу — высасывает до конца, до капли, в уплату за свой бесценный дар. Но разве дар не должен быть безвозмездным? Хидан смеётся, исступлённо, безумно, ощущая, как горячие слёзы смешиваются с землёй, обсыпавшей его лицо. Впервые чувствуя, понимая, зная — как бессмертие превращается в проклятие. Тёмный Бог не щадит никого, даже тех, кто ему верно служит. Ибо богохульство — любить кого-то, кроме него. И неверные будут наказаны. Какузу был прав — он учит только убивать. Какузу был прав. Пыль режет глаза. Какузу. Хидан вспоминает, как однажды услышал стук всех его сердец. Они дрались с шиноби из Деревни Песка, и вдруг взрыв отшвырнул Какузу метров на тридцать. Хидан закончил бой в одиночку, подобрался к телу, разорвал плащ и приложил ухо к груди. И услышал. Не мерный, успокаивающий единый ритм, нет, это была хаотичная работа, даже борьба, пяти живых существ, которые словно находились не в ладу друг с другом — спорили, перекрикивались, пытались заглушить остальных. Они как будто были недовольны тем, что их отобрали у законных владельцев и поселили в чужом теле. Они ругались и лихорадочно вибрировали. Позже вечером Хидан подумал, может, поэтому Какузу так ценил тишину? Потому что внутри у него и без того было невыносимо шумно? Если бы только всё переиграть. Не допустить ошибок, которые стоили ему жизни… Хидан готов всю вечность таскаться пешком, готов молчать, готов вырвать себе язык, если нужно. Сколько раз он послал Какузу на хуй? Сколько раз кричал бездумное «чтоб ты сдох» и просил Джашина покарать его — и тот покарал. Но не Какузу — самого Хидана, теперь это единственное, что предельно понятно, это последняя ясная мысль, ослепительно сверкающая во тьме: Бог никогда не был с ним, он отказался от него ещё до начала, здесь нет любви и никогда не было. Его дар — насмешка. Его сила — обман. Оно не стоило того. Слишком самоуверен, слишком глуп… Слишком… тяжело дышать… Темно. Ты говорил, нельзя недооценивать… Как же мы так проебались? Прости. Прости, прости, прости. Я бы подкинул тебе своё сердце, если бы знал. Почему я этого не сделал? Потому что долбаёб. Слишком тут темно… Прости. Прости. Хуёво вышло. Одна сплошная боль и темнота.

***

У Какузу уходит очень много времени на то, чтобы откопать все части Хидана. Чакры почти совсем не осталось, он до предела ослаблен боем, последнее сердце бьётся вяло и неравномерно, но Какузу не бросает поисков. Кое-какие куски он так и не находит. Надеется, что сами отрастут, лишь бы только Хидан не заливал насчёт природы своего бессмертия. Впервые Какузу хочет — по-настоящему хочет — чтобы этот треклятый Джашин существовал. Он видит голову, вытаскивает из-под завала, стряхивает землю — осторожно, почти бережно. Нос сломан. — Хидан, — зовёт Какузу, но пересохшее горло выдаёт только сорвавшийся шёпот. Он прокашливается. — Хидан, ты меня слышишь? Какузу убирает волосы с его лба, проводит ладонью по щеке, слегка хлопает. Но реакции нет, так что он откладывает голову в сторону к уже добытым частям и продолжает спасательные работы. Час, два, три… Всё приходится делать вручную. Заканчивает Какузу уже в темноте. Хоть лес и является вражеской территорией, но выйти за его пределы пока не представляется возможным — сил едва хватает, чтобы убраться от ямы подальше, таща за собой суповой набор из останков Хидана. Вряд ли их будут искать по горячим следам, тем более, что противник предполагает свою частичную победу. Но Какузу больше обеспокоен другим — тем, что Хидан не приходит в себя. Сейчас он многое отдал бы за то, чтобы слушать его брань и жалобы. Он не против болтовни и оскорблений в свой адрес. Всё это вполне приемлемо, привычно, желанно, чёрт возьми. Пусть бы только этот маньяк с мозгами подростка плёлся рядом. В вечном бунте против всех. Глупый, шумный — живой. Какузу не может, да и не хочет разбираться с тем, что происходит внутри. Он просто чувствует, что Хидан нужен. Ему, лично. Нужен и всё, а зачем — вопрос десятый. Некогда сейчас об этом думать. В сумерках Какузу видит сначала один относительно свежий пень, затем второй, и вот навстречу выплывает лесоповал. Значит, должна быть и стоянка лесорубов. Чуть поодаль, у края просеки, и впрямь, притулились две наспех сколоченных хибары, и ни в одной из них свет не горит. В отличие от Хидана, Какузу не верит ни в какие высшие силы, но почему-то у него мелькает мысль, что сегодня судьба к нему благосклонна. Не тратя времени на отдых, Какузу разводит огонь в пустой хижине, выбрав ту, что поменьше — быстрее прогреется. Самого лихорадит, трясёт; Какузу кладёт себе руки на грудь, чтобы немного успокоить уставшее, перегруженное сердце, которое сейчас вынуждено справляться с работой, раньше поделенной на пятерых. Так вот, наверное, как чувствуют себя обычные старики его возраста? Он раскладывает Хидана на столе, обмывает найденные части водой, принесённой из бочки, собирает, как конструктор. Как разбитую куклу из осколков. И ни в одном из кусков не чувствуется жизни. Какузу отгоняет от себя надоедливую тревогу — надо просто делать своё дело. Пока он шьёт, ему хочется говорить с Хиданом — впервые, наверное, он ощущает потребность обратиться к нему сам — рассказать, как бился, как уже думал, что всё кончено, как появились Итачи с Кисаме, чтобы оттеснить воинов Конохи, и как испытал новое, сильное чувство — жгучую благодарность к этим ребятам. Но Какузу не может заговорить, словно боится, что звук его голоса только подсветит безжизненность тела Хидана. И потому он шьёт в тишине, попутно впрыскивая остатки чакры в ключевые точки, слабея сам, но не прекращая работы. И, закончив, ещё раз моет мертвенное лицо, приглаживает волосы, накрывает Хидана каким-то ветхим покрывалом. Опустившись на стул рядом, не в силах по-человечески устраиваться на сон, он засыпает, скрестив руки на груди.

***

Какузу открывает глаза, потому что слышит тяжёлое надрывное сипенье. Хидан хватает воздух ртом, глядя на него, и Какузу встаёт и кладёт ему руку на грудь. Одно лёгкое было в кашу, так что придётся пока обходиться тем, что есть. — Да спокойно ты, — говорит Какузу. — Носом дыши. Он приносит Хидану воды, приподнимает за плечи, даёт напиться. Пока он спал, дрова успели прогореть, и Какузу идёт к очагу, чтобы подкинуть новых, по дороге разминая затёкшую спину. Его никак не отпускает. Внутри как будто оцепенело всё в ожидании опасности, хотя Какузу и понимает, что худшее позади. Он кладёт поленья в топку. — Я же тебя убил, — слышится со стола натужный хрип. Хидан говорит. Он помнит. Всё в порядке, можно выдохнуть. Всё хорошо. Но вздох застрял в солнечном сплетении, и его оттуда не вытолкнуть. — Размечтался, — хмыкает Какузу, вычищая из-под ногтей землю и кровь. Хидан ворочается, ощупывает себя, с усилием встаёт. Покрывало падает на пол, и он, голый, качаясь, тащится в сторону Какузу. Весь перешитый, как лоскутное одеяло; Какузу отмечает, что сейчас они в этом похожи. Из швов Хидана не сочится кровь — всю потерял. Серый, как труп, если не считать жутких гематом. Кое-где не хватило кусков плоти и кожи, вышло кривовато, Какузу думает, что надо будет чуть позже переделать — он не любит некачественную работу, а этот ещё и скачет, как горный козёл, того и гляди швы разойдутся. Какузу хмурится: — Тебе бы лежать. Но Хидан не отвечает — не огрызается привычно, ничего такого. Волочит ноги едва-едва и, добредя, молча обнимает Какузу, почти падает на него, тяжко и редко дыша. Какузу остаётся стоять с разведёнными в стороны руками, не зная, как это понимать. Хидан ничего не говорит. Просто обхватывает Какузу, и тот чувствует плотный контакт с его грудью, животом, бёдрами, чувствует, как лицо упирается ему в шею — это совсем не то, как обнимаются партнёры по службе в знак признательности за спасение. Совсем не то. Изнутри продирается что-то, чему Какузу не рад. Что-то горячее, делающее его не таким, как он привык. Что-то невыносимое, то, что может изменить его всего. То, что заставляет его твёрдое, почти неживое тело становиться мягче и теплее, щёки — покалывать, глаза — щипать. Какузу растерянно проводит рукой по волосам Хидана — не гладит, просто проводит. Просто чуть прижимает его голову. Просто прикрывает веки и касается носом его виска. Просто. Это так просто. И одновременно сложно. Но уже не получается сопротивляться. Он чувствует — гораздо больше, чем хотел бы. Хоть и слишком стар для этого. Слишком циничен, слишком уже загрубел, окаменел для любых проявлений человеческого — и всё же чувствует. Всё же как будто живой. — Хидан, — начинает он, намереваясь пресечь происходящее, вразумить их обоих какими-нибудь отрезвляющими словами, пока ещё не поздно. Но горло стиснуто спазмом, и поэтому выходит только прошептать ещё тише, — Хидан… И потереться щекой о его пыльные волосы. И ощутить его сухие губы на своей шее. Волнующе, даже сквозь свинцовую усталость. — Думал, ты погиб, — потерянно выговаривает Хидан. — Пиздец… Пиздец, Какузу, я думал, ты умер. Что ж, в кои-то веки он не далёк от истины. Какузу был на волосок. Оба они были. — Вот и доверяй после этого напарнику, — ворчит он, совладав с голосом. — Как можно работать, когда ты тычешь мне в сердце своей железкой? Хидан сильнее прижимается к нему. Какузу гладит его по голой спине, ощущая под пальцами неровности швов. Чувствует слабые поцелуи в плечо, и по телу разливается тепло. Развязывается тугой узел в груди, и Какузу, наконец, с облегчением вздыхает. От Хидана пахнет землёй и сырым мясом, но Какузу плевать, покуда тот шевелится и дышит. Пусть пахнет как угодно. Пусть делает что хочет. Так бы и стоял с ним бесконечно, но сил не осталось совсем. — Давай спать, — говорит он, и почему-то даже не рассматривает вариант лечь по-отдельности. Как будто давно хотел. Просто ждал подходящего момента, чтобы сознаться в этом самому себе. На отсыревшем матрасе, измотанного и лишённого четырёх сердец из пяти, Какузу вдруг обволакивает не ведомое ему доселе чувство мира и покоя — когда он обнимает Хидана со спины и упирается ему лицом в основание шеи. Когда Хидан сжимает его руку и издаёт протяжный удовлетворённый вздох. — Я косу твою не подобрал, — вспоминает Какузу. Хидан долго молчит, стискивая его пальцы сильней, и, наконец, отвечает сердито: — Ну и хуй с ней.

***

Они просыпаются только через сутки, а может, и больше. Хидан выглядит гораздо живее, всё почти срослось, да и сил явно прибыло у обоих, и Какузу думает, что необходимо обсудить дальнейшие планы; чем раньше, тем лучше. Нужно, как минимум, убираться из этого леса. Как максимум — решить, что делать потом, и Какузу осознаёт, что вариантов тут совсем немного, и все они не слишком-то привлекательны. Хидан, обернувшись ветошью, перетряхивает шкаф, но лесорубы, очевидно, были ребята не из запасливых и не оставили ничего, кроме грубой посуды. — Надо тебе одежду достать, — озвучивает Какузу первый пункт плана. — А тебе — сердец, — поддерживает Хидан. — Это подождёт. Повисает молчание, в котором они пристально смотрят друг на друга. — Хидан, я думаю… — заговаривает Какузу. — Да, — перебивает тот. — Надо защитить этого ёбаного джинчурики. — Что? — удивлённо вскидывает брови Какузу. — Сам не верю, что предлагаю! Но если Пейн его получит, он такую хуйню заварит, что уже никто живым не уйдёт. Какузу кивает. Не факт, что Коноха примет их предложение о сотрудничестве, но попытаться, пожалуй, можно. Они ничего не теряют. — В Акацки я всё равно не вернусь, заебало, — продолжает Хидан, присаживаясь на стол рядом. — Просто так болтаться скучно. Поэтому похуй. Мы вместе ведь, да? — Он испытующе смотрит на напарника, словно и впрямь верит, что тот может его бросить. — Кто-то же должен тебя штопать, — усмехается Какузу и, впервые глядя ему в лицо так близко, понимает, что Хидана можно поцеловать. Рассматривает линию его подбородка, его губы, от которых он всегда непроизвольно отводил взгляд. Не просто можно — хочется. Не просто хочется — тянет с неимоверной силой. Хидан тоже склоняется к нему. Касается носом его носа. — Какузу… Ты только пообещай, что твоя волосня не полезет мне в рот. Какузу усмехается. — Не полезет. — Там только язык? — уточняет Хидан. — Да. И Хидан с облегчением выдыхает, и целует его, сначала как будто на пробу, а потом отдаётся полностью. Это приятно. Горячо. Пьяняще. Какузу притягивает его ближе. — Я давно ни с кем не был, — предупреждает он, просто чтобы Хидан не рассчитывал на многое. Но известие о том, что у Какузу сто лет не было близости, Хидана вовсе не смущает, напротив, как будто разом срывает все печати и приводит его в необъяснимое буйство. Хидан стонет и набрасывается на Какузу, словно голодная гиена, вылизывает шею, обсасывает кадык, подбородок, губы, сжимает его плечи с такой силой, будто ещё вчера не был практически мёртв. И Какузу не может не отвечать, и в изумлении обнаруживает, что его собственное тело абсолютно готово. Секс с Хиданом — такой же честный, прямой и безрассудный, как и он сам. Какузу заражается этой неистовой пылкостью, отдаёт Хидану в ответ всё, о чём тот просит, — глубокие дикие поцелуи, поспешное проникновение, даже боль, от которой Хидан только блаженно закатывает глаза. Он не был нормальным, и нормальным никогда не будет, и Какузу не нужно, чтобы он менялся. Пусть вот так же, сидя сверху, насаживается с каким-то безнадёжным остервенением, пусть так же, выбившись из сил, падает Какузу на грудь и между яростными поцелуями восхищается тем, какой Какузу красивый. Это смешно, это щемяще, до одури возбуждающе. Какузу садится, прижимает его к себе, впивается в потную шею, помогает двигаться быстрее, поддерживая за бёдра. — Какузу, — задыхается Хидан, суёт ему язык в рот, мычит протяжно, дышит часто, бешено, — Какузу, ты меня любишь? Господи, Хидан, ну что за бред, думает Какузу. Какая ещё любовь? Ты, конечно, псих, но не настолько же, чтобы верить в эту чушь. Это не про таких, как мы. Ты же мужик. Нукенин. Отмороженный на голову убийца. Где ты этого нахватался, Хидан? Что вообще такое — любовь, кто её видел, кто её трогал, кто пробовал, какой она должна быть? Я не знаю, думает он, не знаю, никогда не знал, никогда не понимал, не учился. Я не могу, не умею. И поэтому Какузу отвечает, прямо, искренне, безо всяких двойных смыслов и украшательств, без обмана, как чувствует, всем телом, всем, что за пределами тела, всеми доступными ему ощущениями, всеми мыслями в его голове. Отвечает открывшись, из нутра, минуя принципы логики, вложив в ответ что-то большее, чем он сам: — Да. И Хидан стонет, и матерится, и облизывает, обцеловывает его лицо, двигаясь всё быстрее и ритмичнее. Оргазм накрывает Какузу совсем скоро и в тумане ещё не схлынувшего возбуждения он перехватывает руку Хидана и скользит по его члену, пока тот не кончает тоже. Какузу уверен, что бывало у Хидана похожее лицо в момент ритуала, и всё-таки думает, что такого выражения он ещё не видел. Что-то новое. Непонятное. И оттого ещё более прекрасное. Отдышавшись, Хидан горячо восклицает: — Не, ну как удачно, что член не оторвало! — Да уж, — соглашается Какузу. Тут не поспоришь. — Пиздец, — Хидан укладывается ему на грудь, — столько времени проебали, а ведь могли начать трахаться давным-давно. Какой же ты тормоз! — он зарывается носом в длинные чёрные волосы Какузу, водит по уху, шее. — Ты охуенно пахнешь. И ебёшься. Блядь. Ты просто охуенный. И Хидан рычит, так, словно его раздирает изнутри. Какузу с удивлением вслушивается в эти похвалы, примеряя их на себя, ощущая внутри тепло — не от того, какой он расчудесный, а от того, что Хидан так чувствует, и не важно, соответствует это истине или нет. Он гладит его по вспотевшему остывающему плечу, вспоминает их первую встречу и усмехается. Трудно представить, что тот Какузу с тем Хиданом могли прийти к чему-то подобному. Как картинки из другой жизни. Как рассказ про другого человека. Может, так оно и есть — Какузу и чувствует себя другим. Он думает, что, несмотря на предстоящее противостояние с Пейном, он всё-таки благодарен Лидеру. За этот бесценный дар.

***

В кабинете у Пятой некуда ступить из-за наваленных папок с бумагами. Однако её это ничуть не смущает, она сверлит взглядом Какузу и Хидана попеременно, пока несколько шиноби пристально следят за нукенинами на случай, если те вздумают выкинуть какую-то глупость. — Я принимаю решение поверить вашим словам и пойти на соглашение, — наконец, грозно произносит Цунадэ. — Но это не значит, что вы станете частью Деревни. — Да больно надо! — бросает Хидан. — Надеюсь, вы понимаете, что будете под наблюдением. Это разумные меры предосторожности. — Мы понимаем, — кивает Какузу. Обстановка не то чтобы дружелюбная, но согласие как будто достигнуто. В дверь стучат, и она открывается. В проёме возникают трое — бородатый сенсей в кресле-каталке и его талантливый ученик с высоким хвостом, а позади — тот, кто едва не лишил Какузу жизни. — Асума, — обращается к бородатому Цунадэ, желая отдать распоряжения. Но Хидан перебивает её, бросаясь навстречу вошедшим: — Ты! — он с совершенно обалдевшим видом тычет в Асуму указательным пальцем. — Ты почему не сдох?! Сарутоби фыркает свысока. Хоть и сидит ниже, но и не думает терять достоинства: — Много чести тебе. Разрываемый возмущением, Хидан рывком поворачивается к Шикамару. — А ты! — От бешенства он весь кипит, едва не дымится, — взорвал меня за того, кто даже не сдох?! Ты ёбаный мелкий сучонок! Из-за тебя мой напарник чуть не погиб! — Но ведь не погиб, — пожимает плечами Нара. — Да я тебя раскатаю! Шикамару посматривает по сторонам, словно этот разговор его весьма утомил. — Ну попробуй, — безразлично отвечает он, чем окончательно выводит Хидана из себя, и от потасовки их спасает только резкое: — Прекратить немедленно! — рявкает Цунадэ и с треском ударяет кулаком по столу так, что бумаги разлетаются по комнате. Какузу молча окидывает взглядом всю честную компанию. Что ж, думает он, пожалуй, они сработаются.