Игра в жизнь

Голубые глаза смотрели в известную только им точку на полу или в пространстве. Пальцы отбивали бешеный темп по поверхности светлой стойки. Глухой стук раздавался, казалось, так громко, что отскакивал от самых барабанных перепонок. Мыс кеды переодически топтал какой-то непонятный ритмический рисунок. Сердце оруще пульсировало в висках. Нижнее веко дернулось. Резкий страдальческий вздох, и руки закрыли лицо от света больничных ламп. Пальцы вытерли глаза, чуть ли не вдавливая их в череп, и начали судорожно массировать переносицу. — Пожалуйста, — рядом с локтем на стойку плюхнулся белоснежный выглаженный халат, поверх которого лежала рука с маникюром винного цвета; она чуть дернулась, брякнув поблескивающими браслетиками, но не перестала придерживать вещь, дабы та не упала. Накахара загреб несчастный халат, сминая его пополам, повесив на предплечье. — Спасибо, — голос сам по себе завяз в более низком диапазоне, несколько непривычном не только для посторонних, но и для самого обладателя голосовых связок. Голова до сих пор скрипела после попойки. Чуя не хотел и слова произносить после всего, что натворил, — блять… — Я тебя тоже люблю, — отозвалась Йосано, скривив выражение лица более брезгливое, чем обычно. Накахара почувствовал мельчайший щипок стыда от неумения держать слова в мыслях, — Чего такой радостный сегодня? — Я идиот, — мозг выдавал только такое объяснение всем действиям. — Интересный каминг-аут, — Акико отошла к другому концу стойки за своим телефоном, — Я бы даже сказала «самокритично», — ее насмешки переодически являлись причинами прожить на день дольше, становилось несколько легче, — Что у тебя произошло, идиот? — глаза у Йосано были уставшими и всегда смотрели в душу, хотя и старалась она особо не вглядываться; бровь ее с насмешкой подлетела чуть выше, показывая саркастический настрой. Чуя махнул рукой и кинул взгляд в сторону дверей лифта. Спина сильнее искривилась, а локоть уперся в поверхность стойки. Ладонь скрыла за собой чуть сжатые губы. Пальцы сжались в кулак. Второе предплечье полностью плюхнулось на стойку. — Тут такое дело, — подбородок оперся на сжатый кулак, — Я напился, как свинья, — Йосано на фразу деловито хмыкнула, — и, короче, я, — голова обдумывала, как лучше сказать, а язык чесался о клык, — целовался с Дазаем, — Чуя эти слова быстро пробормотал, надеясь, что те останутся незамеченными. Однако слух Акико был несколько иного мнения. Брови девушки поднялись наверх, чуть ли не скрываясь за челкой, а глаза настолько расширились, что, казалось, выскочат наружу. Накахара заранее закусил губу и зажмурил глаза, предвещая громкое негодование старшей медсестры. — ЧТО, ПРОСТИ?! — ее крик был редок, но громок, аж в ушах загудело. — Тише-тише! — Чуя никогда не кричал шепотом, но этот раз можно назвать исключением, — Йосано, пожалуйста! — Ты хочешь сказать, — она наклонилась к нему ближе, чтобы яснее передать свою мысль, — что все годы, которые я с тобой знакома, ты убегал от своей ориентации, даже дрался с Дазаем, потому что ты «не гей», а сейчас ты просто приходишь утром и заявляешь, что- — Я понимаю, что это звучит несколько… абсурдно, но- — … целовался с тем самым Дазаем, которого мы с тобой знаем?! «Абсурдно»?! — зубы прикусили язык. Да, это звучало несколько пиздец…— А встречаться не начали случаем? — Акико немного сменилась в лице и скрестила руки на груди. Лицо спряталось в ладонях. Мученический вздох. Что с этим миром не так? — Нет, — пальца протерли глаза и стекли вниз, — Я сделал вид, что ничего не помню. Может это ошибка была и… — Действительно идиот, — Йосано закатила глаза, — Вот как можно было… неважно. Натуральный идиот. — Может и- — Иди к Огаю и подумай над своим поведением, будь добр. 。 。 。 Дверь ординаторской с громким и раздражительным стуком захлопнулась, чуть ли не слетев с петель. Большие кроксы скрипнули на полу и что-то резко грохнулось. Достоевский закрыл Джека Лондона и с усталым вздохом оглянулся на входную дверь, однако там никого не нашлось. Бровь подлетела от непонимания и небольшой доли удивления. Федор выпрямился и вытянул шею, затем закатил глаза: на полу возле двери валялся недовольный жизнью Дазай. Русский ухмыльнутся и насмешливо вскинул бровь. — Ты как в кроксах наебнуться умудрился? — Я тебя ненавижу, — Осаму выдал свое самое недовольное выражение лица. Своими длинными руками, будто лягушачьими лапами, он упирался в светлый пол. Одну из них он оторвал от гладкой, недавно вымытой поверхности, и запустил в копну волос, проверяя затылок на целостность. — А как же твои любовные клятвы? — Достоевский артистично расстроился, — Решил на развод подать? Как прискорбно, — он вновь открыл книгу и занялся поиском страницы, на которой остановился. — Иди нахуй, — Дазай более или менее устойчиво уселся на полу и оттолкнулся руками, чтобы наконец подняться с противного, мокрого и пахучего хлоркой пола. — Почему ты такой раздражительный? Разве ночь с рыжиком не должна была скрасить твое настроение или желание жить? — Федор откопал страничку с загнутым уголком. Осаму закатил глаза и продемонстрировал средний палец, — Или у тебя задница болит после- — Ничего не было… почти. — Мне тебя не поздравлять то есть? — Достоевский оторвал свой взор от великолепных слов. Дазай устремил на него очень выразительный взгляд, однако он не выражал что-то понятное и одно, но ничего позитивного не ожидалось, — Вот и славно. Хотя бы у меня что-то хорошее будет. — Можешь говорить на японском, пожалуйста, — Осаму уже направился к выходу из ординаторской, — Когда дочитаешь, выйди в коридор, Огай у стойки будет. — Мгм, — дверь опять хлопнула, — Восемь тысяч йен почти в кармане, — страница перелистнулась. 。 。 。 — Я ненавижу тебя, — прошипел сквозь зубы Дазай. — Взаимно, — Достоевский мученически вздохнул. Вокруг были дети. Слишком много детей. Все в цветастой домашней или больничной одежде. Они бегали. Бегали и крича играли. Это был определенно не самый лучший день в жизни двух интернов. Педиатрия. Дети были везде. На койках, возле них, на полу, столах, стульях и даже на шее. Например, один из таких стоял ногами в разных носках на пружинистом матрасе и ковырялся своими пальчиками-сардельками в чистых волосах Осаму. Парень возмущенно дышал, пытаясь хотя бы силой мысли изгнать этого ребенка. С каждой минутой на голове появлялся новый хвостик. На соседней свободной койке лежал Достоевский, почитывая книгу. Он время от времени шурша перелистывал страницу и поглядывал на страдающего от пребывания на этой планете Дазая. — Давай, ты перестанешь копаться в моих волосах. — Тогда поиграй со мной, — не хотел отставать от бедного Осаму ребенок. — В слова могу с тобой поиграть, — хотя и слов то уже не осталось, да и мозг особо информацию не переваривал. 。 。 。 В голубых глазах отражались облака в окне. Рыжая прядка упала, загораживая весь прекрасный вид. Чуя сначала фыркнул, чуть сморщив нос, дабы убрать лишние волосы с глаз, однако это немного не помогло, поэтому он попытался сдуть прядку, но и это никак не спасло ситуацию. Пришлось прибегнуть к экстренному выходу. Пальцы заправили прядь за ухо. Глаза на автомате закатились и задели взглядом кружку с остывшим и помутневшим чаем. Рука сама схватила ручку чашки и поднесла ее к губам. Накахара, попробовав чудо-напиток, нахмурился и зажмурился. Ужас. Чуя не особо лежал душой к венерологическому отделению. Оттуда и уходят нередко невеселыми. Скорее даже траурными. Такое все здесь… вызывающее соболезнования и брезгливость. Хотя… разве Накахара имеет право что-то говорить о брезгливости? И как только этот бинтованный придурок решил связать жизнь с… этим? И вот опять. Опять Осаму без предупреждения вламывается в мысли несчастного Чуи. Его хотелось ударить. И еще раз, для профилактики. Но не по лицу. Ни в коем случае. В живот в районе печени, чтоб синяков не было. Кружка опустилась на поверхность светлого рабочего стола. Пальцы отпустили ручку кружки и обвели ее вокруг. Щека внезапно зачесалась, будто на Чую кто-то смотрел. Он отвлекся от вида из окна и посмотрел перед собой. Напротив него за столом сидел Ода, он выглядывал из-за монитора с каким-то сомнением. Накахара вопросительно вскинул бровь. — Что-то случилось? — Чуя немного не понимал, что, собственно говоря, не так. — Это у тебя надо спросить, — Ода вернулся к экрану монитора компьютера, — Слишком спокойно для тебя. Как-то вдумчиво… — он щелкнул мышкой, — Не то чтобы ты был не вдумчивым, но сейчас как-то… ну, ты понял. — Если честно, то нет. Одасаку пожал плечами и продолжил что-то печатать. Возможно, он решил найти пасьянс в интернете. Накахара глянул на стопку медкарт, которую надо разобрать, чтобы на дежурство не попасть. Хотя и плевать было, теперь дежурство мешает только самобичеванию… однако ничто не может этому помешать. Лучше думать дома, чем на ночном дежурстве. — Ода-сан, — Чуя открыл первую медкарту и принялся ее листать, — тут пациент жалуется на боль в шее, там воспаление лимфоузлов вроде, его принять надо? — Мгм, — Сакуноскэ почесал подбородок, — Вдруг ВИЧ-положительный, надо до большего не дойти. — Понял, — Накахара захлопнул медкарту и откатился назад на стуле, — Слушайте, Ода-сан, у меня пациент — гей, и- — Ты гинеколог, — Ода на миг глянул на интерна и вновь вернулся к пасьянсу, — Мне можешь не заливать. Чуя закусил язык. Действительно, максимально тупо попытался начать диалог. Гениально. Рыжик открыл ящик стола, чтобы найти ручку, которая пишет. Внутри ящика стояло несколько подарочных пакетов. Накахара приоткрыл пальцами пакет, пытаясь разглядеть содержимое. Увидев, он… закатил глаза и опустил свой взор на сидящего напротив венеролога. — Виски? Серьезно? — это прозвучало несколько устало, хоть и с усмешкой было сказано, — То есть ты бухаешь на работе и что-то мне предъявляешь? — Я тебе не предъявлял. И, — Сакуноскэ замешкался: ему впервые было неловко от ситуации с алкоголем, хотя… кому он врет? — не смотри на меня так. Мне стыдно становится. — Не смотреть как? — Вот так! — мужчина прикрыл веки, чтобы таким образом скрыться от взора голубых глаз; пальцы сами начали массировать переносицу, — Ладно. Забыли. — Да такое хуй забудешь, — Чуя скрестил руки на груди и максимально осуждающе посмотрел на старшего. — Гомосексуализм — это норма, если ты об этом, — Ода умело проигнорировал крепкую фразу-укор от рыжика, — Но почему ты решил спросить об этом именно меня? 。 。 。 — Да все с вами нормально! — Огай уже не выдерживал. Эту пациентку он просто ненавидел до чертиков. Просто в интернете ставит себе диагноз, и… происходит вот это всё. — Но я прочитала- — Не читайте больше! Меньше знаете — крепче спите, — он направил пациентку прямо к выходу из кабинета. Женщина с большим усилием сопротивлялась, однако успехов ей это не дало, — До свидания! — дверь захлопнулась, — надеюсь, больше не увидимся. Мори мученически выдохнул и плюхнулся от бессилия на кушетку. Эта неадекватная женщина просто высосала из него всю энергию. Вот где прячутся вампиры. В психованых. День несильно задавался. Хотелось спать, есть, пить, лежать в кровати и больше ничего не делать. С каждым новым пациентом увеличивалось желание пойти домой и погрузиться с головой в алкоголизм. Идеальный план на вечер. В заднем кармане джинс завибрировал телефон. Огай вытащил устройство и разблокировал его, проведя большим пальцем вдоль экрана. Очки лежали на столе, поэтому пришлось чуть пощуриться. В мессенджер пришло новое сообщение. Сообщение от Юкичи. Мори моргнул, отвел взгляд от экрана и через минуту вернулся к содержимому предложения. Юкичи. Пригласил. Его. Погулять. Юкичи позвал его, Мори Огая, погулять. Глаза медленно тактировали, моргая. В голове сделалось как-то пусто и непонятно. В какой-то момент в мыслях просто появилась обезьянка, которая хлопала медными тарелками. Огай мог ожидать от жизни чего угодно, даже апокалипсис или конец света. Но не это. В его жизни ничего так просто и легко не шло. Появляется логический вопрос: в чем подвох? Может, Мори показалось и он немного ебнулся? Или, вероятно, это галлюцинации и бред и вообще стоит сходить к психиатру? Огай вновь включил смартфон: сообщение все еще отображалось на экране. Значит, не показалось. Получается, надо ответить. А что написать?! 。 。 。 — Как же меня заебала эта ваша ебатория, — это была последняя фраза Осаму, после которой он вышел из палаты, хлопнув дверью. И Достоевский не мог с ним не согласиться. Дети — это реальный капздец. Все время бегают, орут и вытворяют черт пойми что. Федор в последнее время все чаще задается вопросом, мол, зачем ему вообще это медицинское образование. Если мозг ответа не находит, то надо поразмыслить над смыслом его пребывания здесь. Халат испачкался в краске и мелках. В таком стыдно просто быть, не то чтобы людям показываться. Придется идти на крайние меры. — Так, — Дост повысил свой голос так, чтобы его услышал каждый ребенок в палате. Он звучал несколько угрожающе и даже пугающе, — Если я приду через десять минут, а вы не будете мирно лежать в кроватках, то я сварю из вас борщ. Это было смелым заявлением. Дети на него вопросительно и с опаской посмотрели, не понимая значения последнего слова, но прекрасно осознавая, что если сварят, то это не очень хорошо. Придется принять какие-никакие меры. Достоевский вышел из палаты и направился к лифту — единственному выходу из его ситуации. Внутри лифта было в разы тише и спокойнее. На Федора странно поглядывали санитары и другие врачи. На родном этаже терапевтического отделения было еще лучше. За стойкой регистрации стояла уставшая Йосано и смотрела на часы на ее запястье. Казалось, она была занята очень важным делом, но отвлечь ее было просто обязательно. — Акико, можешь мне халат новый дать, пожалуйста? Она даже не собиралась поднимать взгляд на собеседника, но все же ответила: — Для тебя я все еще Йосано, — она протянула свободную руку, которая ожидала халата, — все-таки я тебе не подружка. — Ладно, — он вложил в протянутую руку помощи белый (уже нет) халат, — А ты чего ждешь? — Дазай попросил ключи от процедурной, потому что он больше не выдерживает и ему нужно успокоительное. — И? — И я ему дала связку ключей. — И? — все еще не понимал подвоха Дост. — А ключ от процедурной у меня, — она отвлеклась от часов, так как услышала приближающиеся шаги возвращающегося бедного Ромео. Акико направилась в свою каморку за новым халатом. К стойке подошел радостный Огай. Прям счастья полные штаны. — А где второй? — Достоевский пожал плечами, — Ладно, допустим, а ты почему не в педиатрии? — Халат, — немногословно объяснил уважительную причину Федор. — Так уж и быть, прощен на сегодня, — Огай постучал ручкой по поверхности стойки. Он прищурился и разглядел, как бежит в его сторону длинный бинтованный парень, — Дазай! Можешь не бежать! Ты на дежурстве! — Да за что?! — криком возмутился Осаму. — Ты детям не понравился. А дети цветы жизни, между прочим. Дазай закатил глаза и гневно посмотрел на Мори. Его руки были сжаты в кулаки, а из ушей, казалось, почти шел пар. Осаму вдохнул, выдохнул, развернулся и рванул в ординаторскую. На руке Достоевского оказался белоснежный и идеально выглаженный халат. Он посмотрел на Йосано и благодарно кивнул. В голову внезапно закралась неожиданная (а может и нет) мысль. — Слушай, — Федор наклонился чуть ближе, чтобы радостно уходящий Огай этого не заметил, — Может, сегодня ко мне?