Игра в жизнь

Умиротворенный джаз и стук столовых приборов о тарелки раздавались по помещению. Саксофон заливисто пел под аккомпанемент фортепиано и постукивания барабана. Освещение было теплым и умиротворяло на столько, что порой клонило в сон. Галстук немного душил, мешая расслабиться. Белые рукава рубашки жалостливо мялись от обилия еды и телодвижений. Перед Огаем лежала белоснежная тарелка с изящной вилкой и столовым ножом. Внутри лежал один кусок мяса с небольшим кустиком зелени. Было спокойно, но хотелось есть больше, чем спокойствия. Рестораны, безусловно, прекрасные заведения для времяпровождения с кем-то, поэтому и были популярны на свиданиях. Нельзя было сказать, что Мори не нравится сейчас сидеть на удобном стуле и вкушать еду за тысячи йен, но и сказать то, что он доволен строгим дресс-кодом, малым количеством еды и неловкостью, тоже язык не поворачивался. Безусловно приятно сидеть напротив человека, который тебе симпатизирует, и видеть его в белой рубашке, темно-зеленом пиджаке и с расслабленным галстуком, но дискомфорт присутствовал из-за излишнего официоза вокруг. Хотя и от Фукудзавы таким и не веяло. На самом деле, казалось, что и он сейчас не на своем месте. Он прекрасно бы находился у себя дома, готовя в своем фартуке вкусный омлет. Желательно только в фартуке. Огай прикрыл глаза и через зубы пропустил немного прохладного воздуха, чтобы отрезвить разум. Мысли, как у школьника, ей Богу. — Вам не очень комфортно? — поинтересовался Юкичи, прервав поток мыслей Мори. Огай впал в небольшой ступор, вдруг его мысли были слишком громкими? — Прости, рабочая привычка, — Фукудзава взял в рот вилку с небольшим кусочком мяса, чуть поджимая губы, будто извиняясь. Мори кашлянул, пытаясь замаскировать смешок, и начал резать мясо столовым ножом. Скальпелем было бы удобнее и быстрее. Кто вообще пользуется столовыми ножами еще и дома? Отвратная штука, мешающая наслаждаться едой. Огай насадил кусочек мяса на вилку, улыбнулся и предположил: — Ты давно не переходил на «ты»? Я имею в виду, в межличностных отношениях, — нежное мясо оказалось на языке и сразу же начало таять. — На самом деле, у меня достаточно знакомых, с кем я общаюсь на «ты», если ты об этом, — признался Юкичи, отложив столовые приборы в тарелку, — Но процесса перехода от «вы» до «ты» у меня давно не возникало. Огай понятливо кивнул и чуть прикрыл глаза, пытаясь разобрать вкус еды. В голове получалось плохо, уж слишком много мыслей в ней, хоть отпиливай верхушку и доставай. — Очень странно, что тебе сложно привыкнуть, — Мори поднял взгляд на оппонента, — Мы ведь почти ровесники. Вам ведь… — Огай понял, что не знает возраста человека перед собой. Стало немного неловко. Ну, хотя бы имя знает. — Сорок пять, — Фукудзава закончил недосказанную фразу, — Мне сорок пять. — Ну, вот, ты ведь даже старше, — будто они в старших классах, чтобы считать разницу в два года гигантской по значимости, — Да и на брудершафт со мной пил, — эта мысль сама озвучилась, вылетев из головы. Мори задумался над тем, что же можно сделать, чтобы преодолеть этот барьер, — Слушай, давай, ты немного расскажешь о себе, и почувствуешь, что мы знакомы чуть больше, чем пару месяцев. — Хорошо, — Юкичи вытер салфеткой губы, которые были в мясном соку, — В школе пугал всех, потому что выглядел, как типичные хулиган, но с оценками проблем не было. Состоял в волейбольном клубе. После школы пошел учиться в медицинский. Психика человека казалась для меня чем-то интересным, поэтому потом выбрал психиатрию. Женился, завел ребенка. Работал в психбольнице. Жил мирно и припеваючи. Потом авария, смерть жены и дочери и желание бросить все, что было до. Пошел получать еще одно высшее, так вышло, что мой выбор пал на психологию. Раз себе я не помогу, хоть другим полезным буду. Вот уже пятнадцать лет работаю в этой сфере, — его рассказ казался очень сторонним и равнодушным, — Вот. Конец. Огай решил перейти в режим интервью, ведь этого человека просто так не заставишь говорить. Надо обязательно спрашивать. Но надо ли это ему? Вряд ли. Но об этом человеке хотелось знать все и даже больше. — Какой была ваша жена? — возможно, им обоим будет неприятна эта тема. Но надо высказаться и выслушать. — Она была достаточно обычной. Внешность примитивная. Однако ее характер был просто отвратительный: вредная, переменчивая, порой грубая. Но она была такая нежная и любящая при этом. Готовить умела только лапшу из магазина. В своей обычности она и была особенной, — он остановился на секунду. В его глазах не было грусти, было понятно, что он ее уже давно отпустил, поэтому и высказывался так, — Дочь была на нее похожа. И внешне, и характером. Мори улыбнулся. Ему не было неприятно или больно слышать о горячо любимой женщине человека, в которого он влюблен. Ведь этот человек уже оставил все это в прошлом. Наверное, неправильно радоваться тому, что Юкичи принял смерть жены и оставил ее там же, где жгут ритуальные деньги. Но его жена же не узнает об этом. — Юки, — Фукудзава откликнулся, посмотрев прямо в глубь черных глаз, — Я угадал? Она ведь так тебя называла? Юкичи едва заметно распахнул глаза. — Да, — осталось только гадать, как же Огай полностью скопировал манеру мертвой жены. — Очень мило, — Мори хитро сощурился, ярко улыбаясь, — Можно я тоже буду тебя так называть? 。 。 。 Нос непроизвольно сморщился, а брови нахмурились от недовольства. Веки разлепились, противясь выпаданию из сладкой неги. Ладони уперлись в постель, поднимая тело с матраса, а пальцы стиснули простынь, будто собираясь разорвать ее в клочья. Колени сами согнулись, чтобы сохранить равновесие хозяина тела. Основание ладони пыталось продавить череп через лоб, чтобы голова не гудела. Пальцы сами откопали телефон из-под подушки, дабы посмотреть, который сейчас, блять, час, что в его квартиру кто-то откровенно ломится. Осаму вздохнул. Два часа ночи. В такие моменты не хочется вскрыться. Хочется убить ту мразь, что мешает спать. Звонок в дверь не прекращается, отчего голова начинает взрываться. Ступни коснулись холодного пола с характерным стуком. Рука схватила майку, что висела на стуле. Все-таки если это соседская девушка-студентка, будет некомфортно ее пугать слишком идеальным чуть костлявым телом в два ночи. Так он ее пугать не будет, но если закурить, то она мигом убежит и забудет сюда дорогу. Дазай немного поразмыслил над этим под сопровождение надоевшего дверного звонка. Не самый лучший вариант. Тем более, пока он найдет свою пачку сигарет, если таковая вообще в квартире существует, то непременно сойдет с ума от непрерывного раздражающего звука. Осаму взял с комода свое электронное курево, поблескивающее розовым металлом, или, как называл это злобный рыжий карлик, «хуй дымящий», вдохнул немного химии, пропуская через легкие, и направился к входной двери. Он не идиот, чтобы сразу открывать дверь какому-то неизвестному придурку в два часа ночи, поэтому чуть приоткрыл глазок и взглянул в него. Сказать, что Дазай удивлен, — ничего не сказать. Пальцы прокрутили несколько раз щеколду и дернули за ручку, распахивая перед неожиданными гостями дверь. — Это тебе подарок, — резко высказался Достоевский, толкая тушу с рыжими кудрями прямо Осаму в руки. Дазай моргнул, пытаясь обработать полученную только что информацию. Накахара что-то бубнил Осаму в грудь. Хозяин квартиры вскинул бровь. — Мне стоит спрашивать, что с ним? — Он нажрался. Виски за пятнадцать тысяч йен. Несколько бутылок по пятьдесят градусов каждая. Передай ему, когда протрезвеет, что он мне должен тридцать тысяч йен, — Федор увидел в лице Дазая назревающий вопрос, — Я не хочу, чтобы он убил себя и портил мне настроение своим грустным видом из-за долга, а тебя он убьет, как только узнает. — Но зачем- — Не буду я мыть его, он бухой в нулину. Он, конечно, симпотный, не спорю, но в служанки я не нанимался, — Дост закатил глаза и, посмотрев время в экране телефона, начал собираться уходить, — Мне пора, время не детское, удачи там, — он махнул рукой, прощаясь и нагло сбегая из подъезда. Осаму смотрел ему вслед. Вес рыжика давил на грудину и пытался завалить на спину. Надо что-то с этим сделать. Дазай не глядя нашел руками чужие сильные плечи и чуть толкнул Чую, чтобы было удобнее его перехватить. Он подхватил пьяную тушу Накахары под подмышками и затащил в квартиру, кидая тело на пол, дабы закрыть входную дверь. От не самого приятного падения лицом в ламинат Чуя неясно что-то зашипел. Осаму рухнул спиной на дверь и, запустив пятерню в волосы, почесал затылок, задумавшись. Что с этим делать? Вздох. Накахара лежал на прохладном полу в полудреме. Возможно, даже скорее всего, вскоре он начнет просыпаться с желанием выблевать все внутренности. Надо этот процесс проконтролировать, то есть разбудить. Дотащить до унитаза и разбудить. Осаму вздохнул и подошел к рыжику, топая босыми ступнями по полу. Он наклонился и подхватил Чую под подмышками, затаскивая в ванную комнату. Рыжий карлик, несмотря на свой рост, оказался по-настоящему тяжелым. Он влачился по полу и еле как преодолел порог ванной комнаты, задевая углы джинсами. Дазай положил Накахару, облокотив его спину на стиральную машинку. Осаму сел на корточки перед спящим, как труп, Чуей. Голова под собственным весом клюнула вниз. Рыжие кудри свисали на лицо. Дазай чуть поглядел на это зрелище и попытался сдуть пряди. Однако попытка оказалась неудачной. Он протянул руку к чужому лицу и пальцами заправил кое-как непослушные кудряшки за тонкие покрасневшие уши. Брови не были искажены хмурым видом, как это было обычно; темные ресницы смотрели вниз, пересекаясь с нижним рядом; правильный нос в почти незаметных веснушках и с небольшой горбинкой, которую и горбинкой назвать сложно; скульптурные точеные губы, слишком живые для обычного человека. Пальцы непроизвольно коснулись подушечками щеки и опустились у скулы. Ресницы не дергались, а иллюзию жизни создавало лишь ощутимое громкое дыхание, опаляющее пальцы. Рука зашла чуть дальше, запуская пятерню в огненные кудри на виске. По-хорошему надо бы завязать эти патлы в хвост перед тем, как будить пьяницу. Осаму оторвал взгляд с чужого лица и попытался нарыть в шкафчике резинку. Найдя целую косметичку оных, Дазай взял одну и растянул ее пальцами, натягивая на запястье. После следственного эксперимента выяснилось, что бухого Накахару ни болью, ни касаниями никак не разбудить, поэтому Осаму наклонил рыжую голову вниз и попытался собрать максимальное количество волос в низковатый пучок, но челка все равно выпадала, отстаивая собственную свободу. Дазай вернул чужую голову в прежнее положение, но перестарался с толчком, отчего Чуя влетел затылком в стиральную машинку, не издав и звука. Осаму поднялся и, перешагнув рыжика (который после этого не вырастет), направился на кухню за ведром. Наполнив его водой, он вернулся в ванную комнату. Резко выдохнув и смирившись с собственной будущей гибелью, Дазай резко переворачивает ведро над головой Чуи, омывая того пластом воды. Тот резко очнулся, начав дышать ртом, но не сразу открыв глаза. Накахара схватился за ткань футболки, стискивая ее. Он пытался отдышаться и убрать мокрую челку с лица, но вскоре понял, что приступ рвоты подходит прямо к горлу. Осаму заметил некоторые изменения и сразу же, ладонью убрав челку с чужого лба, перевернул Чую лицом к унитазу, для того это было немного неожиданно, поэтому и вцепился в стульчак, чуть ли не проламывая его. Дазай не первый раз уже помогает в стельку пьяным людям. Тусовки оставили хоть что-то полезное после себя. Вот понадобилось. Пальцы удерживали челку на рыжей мокрой макушке. Осаму никогда не было жалко людей, которые по «важной» причине напивались до состояния «не в состоянии». Это полностью их вина, что они страдают от приличного количества алкоголя и что они не умеют контролировать себя. Однако Чуя не выглядел, как человек, неумеющий пить и незнающий меры. Это был определенно глупый, но обдуманный поступок. Надо будет его расспросить, пока он может идти на контакт. Накахара отдышался, уперевшись руками в стульчак. Его плечи вздымались, а грудная клетка расширялась. Рот был открыт, чтобы заглотить как можно больше воздуха. Брови, как обычно, хмурые; ресницы опущены. Он потянулся рукой к бочку и нажал на кнопку смыва, заглушая резким звуком судорожный стук сердца в ушах. Чуя обернулся и пронзил колким взглядом голубых глаз Осаму насквозь. — В край ебанулся? — он не кричал, лишь прохрипел уставшим и прокуренным голосом. Накахара попытался встать, опираясь на стиральную машину. Ноги подкашивались, а плитка на полу расплывалась. Голова никогда не была настолько тяжелой, в ней будто кирпич спрятали. Рука соскользнула с поверхности машинки, заставляя содрогнуться. Дазай было спохватился, чтобы поймать коротышку, но тот вновь вцепился в угол стиралки. Мокрые рыжие кудряшки пружинились. Осаму подошел ближе и немного наклонился, чтобы не травмировать слух пьяни. — Тебе нужно помыться, — шепот достиг покрасневших еще сильнее ушей, — Хоть немного протрезвеешь. — Ну? — Чуя вскинул бровь и стрельнул Дазая взглядом сквозь мокрые прядки. — В смысле? — Чего ты здесь до с-сих пор ст-стоишь? — язык Накахары заплетаться от виски за пятнадцать тысяч йен. Осаму закатил глаза. — Ты на плитке не можешь нормально стоять, в ванне ты башку разобьешь, несмотря на неубиваемость, а я не хочу с твоим трупом возиться. — Скорее ты станешь трупом, если хоть пальцем тронешь. В голубых глазах метнулась искра. Накахара приблизился вплотную, вынуждая Дазая отклониться назад, чуть сгорбившись. Веки сильнее распахнулись, а зрачки в глазах сначала резко сузились, а затем расширились, заполняя почти всю шоколадную радужку. Осаму нравится грозный вид и дрянной характер владельца метающих молниями глаз. Кажется, сейчас Чуя резко ударит в челюсть, замахнувшись кулаком, не так сильно, как обычно, но губа все равно лопнет и начнет истекать кровью; Дазай на секунду нахмурится и сморщит нос от неприятного ощущения покалывающей боли в губе и жара на щеке. Захочется сказать что-то такое же дерзкое и резкое, как удар, в ответ, но этот злобный и невероятно красивый рыжик и слова не даст сказать, остервенело впечатываясь в губы со вкусом железа. Сильные руки прижмут к себе чужой торс за поясницу, заставляя скатиться на бортик ванной. Пальцы Осаму проникнут в огненно-рыжие волосы и будут давить на затылок, не давая отстраниться. Одна из рук залезет под футболку через свободный край и начнет оглаживать твердые мышцы живота и упругие бока. Затем один шаловливый пальчик чуть оттянет джинсу, насколько это позволяет кожаный ремень, а после и хлопнет по светлой коже резинкой трусов, шутя и пробираясь дальше к… — Ты, блядь, оту-овт-сука! -отвернись! Вот! — Чуя, уже снимающий футболку, вырвал Осаму из фантазий. Дазай моргнул, пытаясь осознать то, где он находится, который сейчас час и что вообще происходит. Он, Осаму Дазай, представлял, как в его рот запихивают чужой (поправочка: Чуин) язык, а он, сам, черт возьми, Дазай Осаму, залезал руками под чужую, то есть Накахарину, одежду. Если бы здесь был Дост-кун и он умел бы читать мысли, то наверняка бы закатил глаза и усмехнулся, отойдя на кухню, чтобы выпить чай с пятью ложками сахара (кто вообще такой чай пьет?). Осаму попытался выкинуть все лишние мысли из головы, однако в три часа ночи (или сколько сейчас там?) это сделать сложнее всего. Он поднял взгляд на рыжика, который не мог разобраться с бляхой ремня. Из одежды на нем остались только штаны и нижнее белье, показывающее резинку трусов, подписанных известным брендом. Карие глаза постепенно поднялись чуть выше, чтобы не втыкать в одну точку. Светлая кожа, чуть румяная на видимой части тазовых косточек. Тело подтянутое, даже подкаченное, живота не было, только несильно выраженные очертания кубиков. Ребра не выпирали и несильно выделялись на теле в отличие от ребер Осаму. Заметна подкаченная грудь (до которой хотелось дотронуться, а затем сжать и почувствовать кайф от прикосновения) и руки с твердыми мышцами, которые напрягались, чтобы разобраться с тугой пуговицей в джинсах. Крепкие плечи, такие же светлые, были покрыты обилием веснушек. Любимчик солнца. Дазай еще раз остановил свой взгляд на чужой груди и понял, что Накахаре пойдет пирсинг. Вообще, ему бы все подошло, даже ежик на голове. Вздох. Не думать о чиби-чане. Не думать о красивом, привлекательном и невероятно сексуальном чиби-чане! Бабки-похороны, бабки-похороны! Осаму потянулся рукой к крану и врубил воду, перед этим заткнув сточную дырку пробкой. Шумная вода отвлекала и не давала сосредоточиться. Глаза невольно продолжили наблюдать за мучениями пьяницы. Чуя хмурился и что-то бубнил себе под нос. Настоящий брутальный и милый мужик. Мужичок, учитывая рост. Его пальцы внезапно соскользнули и джинсы наконец спали вниз, плюхаясь на кафель. Дазай глянул на чужие открывшиеся ноги. Они были мягкими и одновременно упругими на вид. Без рыжих волосков не обошлось, но это не отталкивало, скорее наоборот создавало собственный шарм, если это ощущение можно было так назвать. Чуя перешагнул свои джинсы и по кривой направился к ванной, стараясь не падать. У бортика его придержал за предплечье Осаму. Снимать белье пьяница наглухо отказался. Но от пены этот настоящий мужик отказаться не смог. Веки Накахары тяжелели и схлопывались, несмотря на сопротивление обладателя сапфировых глаз. Дазай, понимая, что тому сейчас лучше не засыпать, резко включил холодную воду, которая полилась на рыжика из душа. Чуя стукнул кулаком по воде, расплескивая на Осаму пену с брызгами. Он зло посмотрел на хозяина квартиры и резко потянулся к его шее двумя руками. Пальцы сжали горло перекрывая доступ к кислороду. Дазай уронил душ в наполненную ванну, что тот сразу перевернулся и начал обливать водой двух человек, и вцепился руками в чужие предплечья, пытаясь прервать сеанс удушения. Даже если его душил по-скотски привлекательный Накахара, Осаму не мог терпеть боль от непрофессионализма. Умереть, конечно, крутая перспектива, но не так болезненно. Кровь начала хуже поступать в кончики пальцев, отчего ослабли руки и упали вниз, ударившись о бортик ванной. Дазай мученически простонал от неприятной боли в кисти, переодически срываясь на хрип. Глаза Чуи распахнулись, а руки отпрянули от чужой шеи в бинтах. Он моргнул разок и уселся обратно, отводя взгляд на поблескивающую пену. Осаму откашлялся от резко поступившего в легкие кислорода. Он потер пальцами шею в месте, где были чужие ладони. Это было неприятно, несмотря на приятность. Ну, хоть как-то коснулись. До груди, плеч и ребер добралось противное и мокрое чувство. Рука опустила кран, перекрывая воде путь заливать весь пол и соседей. Накахара запоздало понял, что шум воды прекратился, а шорох нет, поэтому осторожно взглянул на хозяина квартиры. Дыхание на секунду прервалось. Под темной майкой, которую Дазай снял через голову, обняв себя руками-палками, оказался плоский, даже чуть впалый живот. Затем показались ребра, которые выпирали, но не настолько сильно, чтобы человек казался анорексиком. Острые углы в плечах, ребрах и тазовых косточках казались чем-то невероятно интересным и манящим. Чуя никогда не любил тощих девушек. У него не было как таковых предпочтений или требований, но болезненная худоба не могла кого-то украсить, особенно создание прекрасного пола. Дазай не был болезненно тощ, но и пухляшом его не назвать. Его определенно нельзя сладко ущипнуть и начать что-то шептать на ухо, продолжая мять… Чуя отряхнул голову от пьяного бреда, который догонял медленный пьяный разум. Боги, о чем же он думает? Может разум пытается оправдаться алкоголем? Господи, какая же он мразь, аж смешно стало. — Зачем ты? — вопрос не мог не возникнуть. Причины снимать одежду должны быть всегда. — Ты меня буквально пытался задушить, у тебя нет права задавать вопросы в этой квартире, — Осаму нахмурился и злобно оскалился, сморщив нос, — Неприятно сидеть мокрым, знаешь ли, — он отвел взгляд в сторону, лишь бы отвернуться и скрыть небольшую долю смущения. — Иди нахуй, — кончики ушей Чуи опять залились красным. Гордость никогда не позволяла извиниться, особенно перед этим ужасным, самоуверенным, хитрым, наглым и выпендрежным человеком, если тот удостоился этого звания, — Сам виноват. Нечего ледяной водой обливаться. — Извинения приняты, — Дазай ухмыльнулся, как обычно, хитро сощурившись, — Спиной повернись, тебе голову помыть надо, а то перегаром за километр несет. Накахара стрельнул Осаму злым взглядом, но выполнил просьбу, потому что если он переосмыслит это, как приказ, то хуй развернется и даже пиздюлей завернет. Но только не по лицу, все-таки портить такую мордашку жалко. Тонкие длинные пальцы Дазая стянули с мокрых рыжих волос резинку, заставляя их рассыпаться по светлым плечам в веснушках. Мокрыми волосы казались длиннее, чем обычно. В ладони оказалась лужа шампуня, которая перетекла на чужую рыжую макушку. Пальцы массировали кожу головы, распределяя шампунь. Чуя чуть откинул голову назад, явно получая удовольствие от приятных поглаживаний. Кожа оттягивалась вместе с волосами, заставляя голову откинуться еще сильнее. Глаза невольно закрылись. Ресницы периодически дрожали. Чужие пальцы прошлись у лба, за ушами, на затылке и у основания шеи, принуждая выкинуть все мысли и ни о чем не думать. Пустая голова хотела чего-то. Возможно, чтоб ее заполнили человеком или опустошили еще сильнее. Пальцы остановились на висках, массируя кожу круговыми движениями. Склеенные губы приоткрылись, чтобы набрать в грудь больше воздуха, а затем животом его выпустить. Чужие руки ненароком ощутимо сильнее потянули за капну волос в пене, заставляя испытать и немного неприятного и неимоверное удовольствие. Рваный вздох оказался намного громче, чем этого ожидал Накахара. Он в принципе ничего не ожидал. Особенно не ожидал, что будет так приятно, когда ему массажируют кожу головы. Дазай немного смутился такому… своеобразному вздоху, поэтому понял, что надо все уже прекращать по-хорошему. Но оттянуть за эти жгучие рыжие волосы так и хотелось. Еще больше хотелось узнать, что будет, если оттянуть еще сильнее… Рука потянулась за душем и включила не самый сильный напор. Прозрачная струящаяся вода смывала с волос всю пену, обнажая запах карамели. Рыжие пряди лились, переливаясь на холодном свете. Они струились между пальцев, провоцируя желание намотать их на кулак и дернуть как можно сильнее, чтобы Накахара зашипел от боли и одновременно хрипло простонал от неимоверного удовольствия, тому явно нравилась вся возня с головой. Дазай моргнул и все тут же испарилось: перед ним сидел затылком Чуя, уже очнувшись, но все еще тормозя из-за виски за пятнадцать тысяч йен внутри. Рыжик вынул затычку из дыры стока с характерным бульком. Вода потихоньку начала убывать. Накахара поднялся, чуть не поскользнувшись, но его вовремя подхватил за плечо Осаму. Чуя вылез из ванны с помощью Дазая, встав на полотенце для ног. Ему сразу подали белое махровое полотенце в руки. Накахара хмыкнул и чуть наклонил голову вниз, слегка сгорбившись, демонстрируя все выпирающие позвонки на спине. Полотенце пыталось взять хоть каплю влаги с волос, затем оно перешло на шею и плечи с руками, после на грудь, живот, бока и ниже. Осаму отвернулся, оперевшись на дверной косяк. Глубокий вдох. Слишком невыносимо смотреть, как капля воды, оставляя тонкий поблескивающий след, стекает по распаренной груди, которая кажется еще мягче… Достоевский, несмотря на всю гениальность, был той еще гнидой, как оказалось. — Куда полотенце? — послышался низкий голос с хрипотцой из-за спины. Дазай обернулся. Накахара стоял уже в джинсах (почему футболку не надел?) и протягивал влажное полотенце, — Ты глухой? Мне его тебе в задницу засунуть? Осаму моргнул, выглядя при этом очень странно. Походу надо будет купить еще одно полотенце, ибо это он стирать не будет, а оставит себе на память. Боже, он звучит, как законченный фетишист. Он взял полотенце и повесил на крючок на двери. Они были сами по себе незаметны для человека ростом метр шестьдесят, уж слишком высоко расположились. Дазай обернулся и увидел сидящего на полу Чую. Он согнул ноги в коленях и облокотился спиной на бортик ванной. Вид его был огорченный чем-то. Взгляд устремлен в известную только ему точку. — Курить будешь? — наверное, Осаму мог помочь только этим. — Чего? — Накахара будто очнулся и скривился в непонимании. — Я спрашиваю, — Дазай наклонился ближе, повышая голос, говоря в ухо, — Курить будешь?! — Ай, блять! — Чуя прикрыл ладонью пострадавшее ухо, — Да, буду! — затем добавил, пробубнив себе под нос, — Можно и не орать было. — Что-что?! — крикнул Осаму, выходя из ванной комнаты, — Я тебя не расслышал! — Хуем по лбу не дало?! — «возмутился» рыжик, — Можно не орать, говорю! Дазай из глуби квартиры промычал что-то и, по звукам, схватил нечто стеклянное. Через минуту он вновь оказался в ванной комнате, но уже с пачкой сигарет и пепельницей. Осаму махнул Чуе рукой, прося подвинуться вбок. Накахара закатил глаза, но отодвинулся. Дазай присел недалеко от рыжика, вытянув одну ногу и согнув в колене другую. Между ним и Чуей он поставил пепельницу. Накахара незаинтересованно проследил за движением тонких пальцев. Ему протянули начатую когда-то пачку. Чуя поднял взгляд на обладателя пачки. Тот слабо ухмылялся, приподняв один уголок рта, и вызывающе смотрел в голубые глаза. Накахара почувствовал в карамельных очах еще и что-то нежное, но, когда эта мысль дошла до мозга, Чуя взял одну сигарету с зажигалкой, отводя взгляд в сторону. Дым струей потек из губ, которые тяжко вздохнули. Дазай не изменил своего выражения лица. Он не хотел притворяться. Особенно перед Чуей. Ему в принципе людей не жалко особо, хоть и иногда бывают приливы стервозной жалости. Накахара сейчас выглядел, как человек, которому тяжко. Все могло случиться. Вряд ли что-то с отцом или матерью — они спокойно по больнице шастают. Может, у него отчим есть? С ним проблемы? Это, по правде говоря, не его собачье дело. Лучше спросить прямо, чем… — Прости, — Накахара откинул голову, выдыхая облако дыма. Пальцы щелчком скинули лишний пепел в пепельницу, — за то, что доставляю неудобства. Дазай не думал, что его может что-то удивить. Но что он только что услышал? Извинения? Искреннее извинение от самого Накахары Чуи? Скоро снег выпадет, надо куртку купить. Осаму прикрыл глаза и усмехнулся. Чуя вздохнул и возмутился: — Я тебе, блядь, шуточки шучу, по-твоему? — он устало скривил нос и немного нахмурился. — Нет, прости-прости, просто, — Дазай легко улыбнулся, замолчав на несколько секунд, — Ты извиняешься передо мной, хах, ты меня удивил. — Это я могу, — Накахара тоже чуть повеселел на пару мгновений, но вернулся в свой привычный манер, — Я же не ты, собака вшивая, чтобы быть мудаком. Я понимаю, что это все неправильно. Тем более… мне есть где жить. — Рад за тебя, — Осаму уткнул свой взгляд сначала в плитку, а затем в лицо рыжика, — Ну, рассказывай. — Чего тебе, блядь, рассказать? — Чуя возмутился, но не обернулся на голос, продолжая смотреть прикрытыми глазами в потолок. — Если выговоришься, может стать легче. С тобой ведь что-то произошло, не так ли? Накахара мученически, устало вздохнул. Рука с сигаретой потянулась ко рту. Язык чувствовал горечь, а горло покалывало. Голова устремилась чуть вниз, чуть ли не клюнув подбородком в ключицы. Он выдохнул с дымом слова: — Меня девушка бросила, — Дазай придержал дыхание. Многие люди плохо переживали расставания, но его это не касалось. С ним был почти весь женский состав его курса и не только, и в основном он предлагал расстаться каждой, — Ну, сразу после того, как изменила, конечно же, — он прерывался на молчание и громкие для тишины затяжки, — Я уделял ей мало внимания из-за практики и ночных дежурств… Хотел сделать подарок, купил букет из ее любимых желтых акаций, взял в супермаркете ее любимое пиво, пришел к ней домой… Знаешь, немного неожиданно видеть, как в твою девушку засовывает хуй какой-то мужлан, который на сантиметров тридцать выше. — И ты винишь в этом себя? — Чуя поднял на него искоса взгляд, — Ты же понимаешь- — Я знаю, что она хуево поступила и при этом винит меня. Я, черт возьми, знаю, что я к этому никак не причастен, но… это, м-м, — он задумался, посмотрев в сторону, — неприятно, вот. — Просто забей, — посоветовал Осаму, — Сука она, вот и вся драма. — Хоть в чем-то в этой жизни я с тобой согласен, — Накахара грустно усмехнулся, туша бычок о дно пепельницы, оставляя кривым брошенный одинокий окурок. Дазай трепетно смотрел на Чую. Рыжик в принципе очень красивый, но когда улыбался… интересно открыть другие выражения лица, о которых Осаму даже не догадывался. — Слушай, — Накахара положительно промычал, показывая, что он весь во внимании, — А почему тебя бросали? — Ну, эм, — он задумался, меняя положение, выпрямив одну из ног, отзеркаливая собеседника, — Было две причины. Первая — менее популярная — я мудак, ну, я бы так не сказал, но я мало уделяю времени и внимания, не особо тактильный и тому подобное. А, да и характер у меня не сахар. Вторая — является просто must-have-ом у девушек — я для них в итоге больше друг или даже, блять, подруга. А я же вообще не с дружескими намерениями, сука, общаюсь, ну, вроде как, — в его голосе томились вместе, рука об руку, уверенность и сомнение, — Я уже ничего не знаю. Может, у меня правда к ним только дружеский интерес, и, на самом деле, я просто привык всю жизнь быть с матерью с ее стальной женской рукой. Я… но мне никогда не нравились парни. Я такое бы заметил, определенно. Хотя… с моим пониманием романтики, а точнее с его отсутствием… Блять. Сейчас Дазаю было определенно жаль Накахару. Такой видный парень, а с такой хуйней в голове. По-хорошему, его надо наставить на путь истинный, где все не так серо, а даже лазурно. А что, голубой — довольно яркий цвет. — Да какая разница? — наклонился к Чуе, начав тихо, но не шепотом, говорить на ухо, — К черту их всех! Теперь они в прошлом. Ты правишь своими действиями, а не их мнения, — Осаму перешел на шепот, дыханием заставляя краснеть кончики ушей, — Прислушайся к себе, — Огай его убьет, похоронит заживо, — Чего бы ты хотел? Накахара пьяно рассмеялся и обернулся, смотря в карамельные глаза из-под прикрытых пушистых ресниц. Чужое дыхание билось в кожу над губой. Носы почти касались друг друга, оставаясь на расстоянии в несчастный миллиметр. Чуя вызывающе ухмыльнулся и все-таки коснулся чужого носа своим. — Дазай, ты не блядская мумия, — кончик носа чуть съехал вверх; Накахара тыкнул пальцем в чужую костлявую голую грудь, — Ты ебаный Тутанхамон, который заставляет зайти путника в гробницу, а потом хоронит в песках чертовой пирамиды. В голубых глазах выла буря и бушевали молнии. Цвет океана. В океане даже в тишь найдется кипящая смесь. Черные зрачки чуть расширились то ли от освещения, то ли от чего-то другого. — Может, правда, — Осаму облизнулся, увлажняя губы, — Ты против? Пальцы как-то сами оказались переплетенными с чужими. Чуя отвел взгляд, упираясь рукой в чужую грудь. — Еще как, — Накахара стервозно посмотрел прямо в карамельные глаза, — От такого идиота только проблемы. Он надавил рукой на чужую грудь, заставляя Дазая удариться спиной о бортик ванной. Осаму зашипел от внезапной боли. Он хотел было вырваться, но его плечо прижали силой к прохладной поверхности. Брови непроизвольно нахмурились, а глаза зажмурились. Из уст почти вылетело возмущение, но в губы впились чужие, сминая и кусая до металлического привкуса крови. Язык сразу попытался загладить вину за чужое ранение. Резкий выдох носом. Мокрые волосы оставляли влажные следы на лбу и щеках. Руки сами потянулись к чужому лицу. Большой палец поглаживал скулу. Ладони притянули чужое лицо, пытаясь вжать его сильнее. Металлический шарик на конце штанги стукнул чужой зуб, неприятно проскрипев, но это не помешало языку толкнуться глубже в полость рта. Руки выпрямились и расположились на чужих плечах. Накахара нахмурился и резко оттянул Осаму за лохматые каштановые волосы. Нос резко вдохнул воздух. Губу оттянули зубами, заставляя взять новый глоток кислорода, но шумнее, чем обычно. Ну, не в этот раз ему доминировать, значит не в этот раз. Такой расклад его тоже устроит. Позвоночник неприятно терся о покрытие ванны, копчик ныл от неудобного положения на кафеле, а не на диване. Но это «неприятно» никак не волновало. Указательный палец накручивал на себя прядь чуть потемневших от воды рыжих волос. Руки Чуи опустились ниже, касаясь холодных ребер, по которым пробежались мурашки. Пальцы сжали бока, проминая на удивление мягкую кожу. Недобор массы. Еще ниже. Тонкая талия с впалым животом. Одна из рук поползла еще дальше. Твердая джинса, колючие тазовые кости, узкие бедра и, несмотря на тощеватость, мягкая нога. Ладонь приподняла ногу Осаму под ягодицами. Тот ни капли не сопротивлялся, лишь поддался, даже ластясь ближе. Накахара толкнулся вперед, подхватывая ногу поудобнее. Пах проехался по другому, задевая шов джинс. Рваный вздох. Как только чужое протяжное, сладкое мычание дошло до слуха Чуи, глаза Накахары распахнулись. Губы сделались кипятком и отлетели от чужих. Он стер кулаком слюну с уголка рта. Дазай приоткрыл глаза, не понимая, что не так. Пальцы заправили чужие рыжие волосы за ухо. — Это все… — Неправильно? — Осаму усмехнулся и взял Чуино лицо, стиснув ладонями его щеки, — Нет чего-то правильного или неправильного, понимаешь? Хотя… с пьяным человеком об этом бесполезно разговаривать, до тебя ведь все равно не дойдет сейчас, — он приложился своим лбом к Накахариному, — Давай, ты сейчас будешь делать то, что хочешь, а утром, если вспомнишь, то поговорим об этом. Хорошо? Чуя из-под пушистых ресниц немного с сожалением посмотрел в глаза Дазая. Он не вспомнит. И в этом виновато не только две бутылки виски за пятнадцать тысяч йен. Какой же он мудак. В этом он с Осаму вряд ли различался. Дазай хитро ухмыльнулся и чуть поднял подбородок выше, чтобы прикусить чужой кончик носа, для разрядки атмосферы. Накахара сморщил нос, отстранившись от чужого наглого лица. Он укоризной взглянул на Осаму. Тот, увидев нужную реакцию, рассмеялся и прижал рыжую голову к своей груди, поглаживая мягкие влажные волосы и утопая пальцами в них. Чуя пах уже не выпивкой, а душистой карамелью с привкусом табака. Чужое прохладное дыхание заставляло покрыться мурашками. До ушей доносилось чужое мирное сопение. Походу рыжик уснул. Ванная комната — не лучший вариант. Дазай похлопал Накахару по плечу, пытаясь достучаться до спящего. Осаму его не то что не донесет, он его не поднимет. Этот коротышка весил больше, чем он, хоть и был ростом намного меньше. — Хэ-э-эй, Чу-у-уя, — Дазай начал трясти рыжика за плечи в попытках разбудить, — Чуя, вставай! Эй! Накахара! БЛЯТЬ, ЧУЯ! — Осаму проорал в самое ухо коротышке. Тот еле разлепил веки, пытаясь хоть как-то сфокусировать внимание на разноцветном пятне, — Чуя, ляжешь на кровать, тогда и уснешь, окей? Накахара проморгался и кивнул, оттолкнувшись руками от кафеля. Он подтянулся вверх, вцепившись в раковину. Дазай облегченно выдохнул, вставая с пола: никакого лишнего веса на груди. После того, как Чуя споткнулся о воздух, Осаму подхватил его под локоть и потащил до кровати. Кинув коротышку на матрас, Дазай сам плюхнулся следом. Теперь спать вообще не хотелось. Завтра вставать рано. Огай, в смысле, Мори-сан его убьет. Еще живым начнет расчленять без наркоза до того момента, пока все волосы не поседеют. Потом упакует плоть и органы в черные целлофановые пакеты и выкинет в мусорку. Или даже хуже: пожарит на сковороде и сварит в суп. Осаму труп. И это не обсуждается. 。 。 。 Пустой бокал для красного вина опустился на идеально выглаженную белую скатерть. Салфетка коснулась губ, вытирая жир мяса и остатки вина. Руки бросили скомканное белое полотенчико в тарелку со столовыми вилкой и ножом. Огай оттянул галстук, чуть ослабляя его и поправляя. Фукудзава заправил седую прядку за ухо. Мори улыбнулся. — Юкичи, как ты смотришь на то, чтобы начать расходиться? — Огай поднял руку, чтобы подозвать официанта. — Уже довольно поздно, поэтому, — его голос был с хрипотцой, которая услаждала слух, — считаю это правильным решением. — О, нам счет, будьте добры, — официант в черной одежде протянул твердую книжку. Двое мужчин потянулись за кошельками, — Что ты, Юкичи, я оплачу, верну долг. — Вы, то есть ты мне ничего не должен, все в норме, я оплачу. — Пополам? — Пополам, — Фукудзава одобрил такое решение, взяв ровно половину той суммы, что была указана в чеке. Запах только что прошедшего дождя ударил в нос. Мори нравился этот аромат. Спокойный и не особо насыщенный. Влажный асфальт блестел от луж, отражая весь свет вывесок и окон жилых домов. Черные туфли хлюпали по воде, стуча каблуками. Огай резко остановился и повернулся к Фукудзаве. Пальцы за спиной сжали предплечье. Было бы хорошо, если бы слова сами вылетали из губ, когда это необходимо. Мори выдохнул и через силу лукаво улыбнулся во все зубы. — Здесь наши пути расходятся, да? — рука сильнее сжала конечность. На коже, скорее всего, останутся полумесяцы. — Да, — Юкичи отвел взгляд и слабо улыбнулся. Но эта улыбка была лучезарнее всего на этом свете. От нее веяло нежностью, добротой и учтивостью, — До встречи, Мори-сан. — До встречи, Юки, — руки резко опустились вниз. Огай развернулся и направился в сторону дома. У Фукудзавы было такое выражение лица, будто он хотел что-то сказать, но никак не решался. Пальцы сжались в кулаки до боли в ладонях. Как-нибудь в следующий раз, когда все произойдет само собой. Это был… прекрасный вечер, пусть он таким и останется.