Проклятие разбитого сердца

      Они были рождены в пригороде столицы Каэнрии — Истеухул. Это местечко нельзя назвать даже городом, скорее — деревня о трех-четырех каменных домиках. Серых и совершенно не отличавшихся какой-то особой архитектурой: обыкновенные коробки с окнами и дверьми, в которых, на удивление, смогли поселиться люди. Они жили всё детство вместе, играя между скал и шугаясь каждого шороха из темноты, обещая друг-дружке, что будут защищать друг-друга всегда-всегда, до скончания времен, падения небосвода на землю и так далее и тому подобное. В общем- клялись друг-другу в вечной дружбе. Они оба — блондины с голубыми глазами. Только вот, у Дайна цвет волос всегда был ярче, будто золото, а глаза похожи на небо из книжек про верхний мир. У Рейндоттир же волосы были похожи на жухлую траву, а глаза будто облака из сказок.       И они, вроде как, счастливы.       Детство — прелестная пора. Тогда ты смотришь на мир через розовую. Призму и думаешь, как же мир прекрасен. А потом, с возрастом, начинаешь понимать, что не всё так красиво. Не всему дано жить вечно. Порой же, детство проходит слишком быстро, и слишком быстро ты понимаешь — мир это не сказка. Такое случилось и с Дайнслейфом, десятилетним мальчишкой с вагоном и маленькой тележкой веры в этот мир. — Да чтоб тебя твари порвали! — кричит женский голос за дверью, дополняя какофонию ссоры битьем посуды. — Ну милая, это всего лишь раз… — бубнит пьяно мужской голос.       Такое уже было не раз. Такое Дайн уже проходил, знает, что делать надо, когда мама и папа ссорятся. В такие моменты нужно закрыться в своей комнате-коморке, не подходить к ним и… — Предатель! Ты гребаный предатель! — мысленный процесс прерывается криками.       Как и обычно. Мальчик поджимает колени под себя и вздыхает, думая, как до такого дошло. Всегда было всё хоть немножко, но хорошо. Ссоры были всегда, но чтобы такие — громкие, с битой посудой, с очень даже оправданными оскорблениями — никогда. Мама постоянно ревновала папу к другим тетям. А папа любил выпить и также маму ругал, за то, что… Если честно, он сам не понимает, почему. Просто ругал. Порой мог ударить. Впервые это произошло около двух лет тому назад, и с тех пор Дайнслейф для себя решил — он вырастет и будет защищать маму от обидчиков. Вырастет, станет рыцарем, и никогда и никому не позволит обижать слабых. — Ой, да конечно, иди трахайся направо да налево! — возмущения всё не прекращаются, опять звон, — Кобель ебаный. Я подаю на развод! — Да хоть на развод подавай, ты всё равно никому, кроме меня не нужна, шлюха. И сын твой нагулянный, тварь, — отцовский приглушенный голос отдает холодом, — Сама нагуляла, а виноват я! Никто с такой шалавой как ты даже под одной крышей жить не будет! — Да ты, да… — по голым стенам отдается хлесткая пощечина, — Ты хоть понимаешь, что ты говоришь?! Дайн тебе не сын нынче?! — Не сын. Пиздюк твой нагулянный.       И сердце Дайна разбивается в щепки. Он никогда не хотел разочаровать папу, никогда не хотел разочаровать маму. Он никогда этого не хотел. А ещё понял для себя, что любовь, так-то, не очень хорошо. Кто-то кого-то обижает. А ребенку придется решить, с кем же, всё-таки, оставаться: с мамой или папой. Выберешь одного — второй обидится. Дайн никогда не хотел обидеть папу или маму… Или стать причиной их ссоры… Он просто хотел, чтобы всё было хорошо.       «Наверное, — думает мальчик, стоя в зале суда при Каэнрии, — Лучше вообще никогда и никого не любить.»

***

      Другая, немного похожая ситуация, происходит с десятилетним ребенком с косой цвета жухлой травы, юным гением и вундеркиндом, способным уже в свои года пользоваться алхимическим столом и познавать кхемию. Рейндоттир, благодаря своей матушке, навсегда запомнила, что… — Все мужики козлы, Рейн, — устало выдыхает женщина, взрослая копия юного алхимика, — Никогда не ведись на их уловки. Все они одинаковые, как твой папаша.       Девочка отвлекается от корявых рисунков своих будущий творений, смотрит на маму заинтересованно. Огромный дракон иссиня-черного цвета грозно раскрывает свою пасть, готовясь сожрать всех обидчиков. Как его назвать… Она пока не придумала. Но это будет что-нибудь крутое! — А что сделал мой папа? — спрашивает аккуратно, знает, что второй её родитель — открытая рана мамы. — Да кобелем оказался, сволочь такая, — вздыхает, — Взял и съебал за тридевять земель. Ссыкло поганое, — фыркает, а после глядит на дочь, — Не влюбляйся, дочь, в мудаков. А лучше вообще не влюбляйся, о карьере думай, а не как твоя дура-мать, — отводит взгляд в сторону, вздыхает, — Променяла карьеру на какого-то членоносца. — Понятно… — малышка озадачено смотрит на лист бумаги.       Наверное, мама права, раз говорит такие вещи? Она много лет прожила и знает, когда дело касается житейского опыта. Наверное, мужчины и вправду ужасные существа, которые только и делают, что обижают слабых, конкретно — девушек. И маму жалко. Рейн не дура, видит, как мама переживает и скучает по папе. Которого, кстати, девочка в глаза не видела никогда… Ушел из семьи, стоило ему услышать о маминой беременности. И правда — ссыкло, как мама говорит. Бросил маму, бросил её, его дочку. А ведь у них могла бы быть хорошая семья, как у соседей. Мама, папа, и близнецы, как две капли воды друг на друга похожие. Папа их катает на плечах, а мама готовит вкусные плешки. И всё у них хорошо. Не так, как у них с мамой. Мама подолгу работает где-то далеко, кормя их двоих. А всё из-за отца, который их бросил.       «Наверное, — думает Рейн, провожая маму, когда та опять уходит работать в соседний город до выходных, — Лучше никогда и никого не любить.»       Так и жили они, считая, что любовь — не для них. Считая, что лучше посвятить всю свою жизнь карьере, чем страдать и мучаться. Это ведь так страшно и неприятно, чувствовать, как твой близкий вставляет в спину нож и, едко улыбаясь, прокручивает несколько раз, вдавливая поглубже, стараясь передать всю возможную боль. Любить это больно. Любовь полна разочарований. И она не достойна внимания. С возрастом, желание быть любимым росло. Но для этого у них были друзья. У Рейн — Дайн, у Дайна — Рейн. У них была крепкая дружба не смотря на постоянные ехидства «Дружбы между мужчиной и женщиной не бывает». А вот ещё как бывает!

***

      А может, всё-таки, и не бывает. — В смысле, уезжаешь? — Рейндоттир сидит на столе, закинув ногу на ногу. Им по шестнадцать, их ждет ещё много нового и захватывающего в их жизнях. Голд надеялась, что они это пройдут вместе. Но её друг решил иначе. — В прямом, — Дайнслейф закидывает походную сумку на плечо, выпрямляясь. Он всё ещё ниже подруги и смотрит снизу-вверх, — Я уезжаю в столицу, поступаю в орден при династии Черного Солнца, в пажи. А там, глядишь, и в рыцари пробьюсь.       Рейндоттир поджимает губы, отворачиваясь от друга, глядя в окно: — Ты обещал, что мы будем всегда вместе. — Рано или поздно люди уходят, — юноша вздыхает, — Такова жизнь. Не переживай, я обязательно буду тебя навещать. — Ты предатель.       На сей раз губы поджимает Дайн. Такая короткая фраза слишком больно ударяет по сердцу, раня глубоко, насквозь, оставляя прореху кровоточить. Он? Предатель? — Почему? — растеряно озвучивает мысли, подходя ближе, надеясь, что ему объяснят, за что его так клеймили. — Потому что ты меня бросил. — Когда? — Прямо сейчас.       Голос юной леди дрогнул. Она знает, какого это — терять близких. Знает, как это больно, и как много страданий потом приносит. Мама тому яркий пример. Сколько лет прошло, а ей всё ещё больно и она всё ещё скучает, регулярно напоминая о том, что все мужики — козлы. Даже Дайн. Козел. — Ты всегда можешь поступить со мной. — Не хочу я вонючим рыцарем быть. — Они не вонючие! — Дуй куда ты там хотел, вонючка, — и показательно носик вздергивает, мол, фи, челядь кривозубая. — Дура, — огрызается Дайн, хватая с вешалки походную куртку, — До, надеюсь, не скорого. Спасибо за испорченное настроение, мисс зазнайка!       Обрывается их диалог хлопком двери. Рейн глядит на закрывшийся несколько секунд назад проход и думает. Никак понять не может, что, вроде как, это всё? Дайнслейф, вонючий мужлан, бросил её, даже не предупредив! Сбежал, как подлый трус. А если бы она сегодня не зашла к нему, то что? Не оставив и весточки свалил бы в туман, как и её папаша? Урод.       Однако, что-то в её сердце дрогнуло. Будто бы… Кусочек вырвали. Нет — девушка мотает головой, отрицая мысли –будто она сама является этим кусочком. Кровавым, трепещущим в агонии, кусочком сердца. Красного, налитого кровью, всё ещё бьющегося в руке. Такого живого, но всего лишь на несколько секунд — затем оно затихает, кровоточа. Умирает. И больше никогда не сможет ожить. И нагло вырезанный ножом Дайна кусок (скорее нагло вырванный и брошенный на пол, в пыль и грязь, а после заботливо Рейндоттир поднятый) всё ещё трепещет, обливается кровью и скулит, как самое настоящее животное. Кажется, собаки — существа о четырех ногах, хвосте и шерсти, живущие на поверхности из книг ученых — или что-то вроде того. Такое жалкое, как собака, которую отпинали, загнали в угол и уши оторвали. Примерно также себя чувствует алхимик — как плешивая бездомная псина, которую только что хозяин, самый близкий друг, выкинул на улицу со словами «живи как хочешь». — Козел! — психует в конце-концов Голд, берет близлежащую книгу и швыряет её в стену, со всей силы, со всей злости. Книга ударяется и падает, раскрывшись на страницах, полных записей.       Затем прыгает со стола, пинает стул и, со всей накопившейся в сердце злобой, швыряет все на пол, приправляя это всё дело оскорблениями его величества Дайгондона, предателя и тупого ушлепка! Бросил, её, как и её папаша! — Тупой, — тянет воздух ртом, — Козел, — пинает кружку так, что она отлетает в другой конец комнаты и разбивается на несколько осколков, — Мудло, — стучит по столу, — Ненавижу, — и опускается на колени, обнимая себя за плечи, жмурясь. Глаза щипет.

***

— Зря я с ней так поступил, не думаешь? — вздыхает Дайнслейф, шагая по «тропе народа» — дороге, протоптанной людьми, — Мне кажется, я был слишком груб с ней. В ответ только тишина. Разговоры с самим собой стали частью жизни юноши примерно после развода родителей. Когда говоришь сам с собой, обсуждая тревожащую тебя ситуацию, становится легче. — Стоило бы извиниться… — поправляет ремешок сумки, — Но она сама виновата! Я к ней со всей душой, всегда, а стоило мне свою жизнь начать строить, как началось! Ты предатель, бе-бе-бе, скотина такая. Тоже мне, нашлась, принцесса, чтоб ей на темени жить тошно было.       И всё-таки, вина грызет изнутри, царапает, впиваясь когтями по самое не могу. Медленно, растягивая боль, создавая раны на сердце. Как бы то ни было — Дайнслейф всегда ценит, ценил, и будет ценить дружбу с Рейндоттир, какой бы та задирой ни была. И будет любить, как подругу, конечно же.       Пройдут годы. Дайнслейфу уже двадцать с хвостиком, он знатно так вытянулся за эти года — целые шесть с половиной футов! Или же, по-снежайски (оказывается, на поверхности есть такая страна, где всегда-всегда льды и идет снег. Вот это да!), сто девяносто восемь сантиметров. Он уже почти как два года является рыцарем, а совсем недавно — месяц назад — был назначен капитаном. Его посвящало само Его Превосходительство Черноё Сердце! Даже получил своё собственное, рыцарское, имя! Сумеречный Меч… Звучит, не правда ли? Дайн тоже так считает. Дайн очень собой горд и почти забыл то, что было в прошлом. Сейчас перед ним только настоящее.       …Какого же было удивление Меча, когда, буквально на следующий день после принятия решения оставить прошлое, во дворе при замке появляется новый алхимик. По слухам, очень мудрый и гениальный. И, непременно, как капитан, он обязан познакомиться с новым лицом при дворе! Не без помощи связей Дайнслейф находит нужную дверь. Конечно, алхимик буквально утром заселился — а уже середина суток — но это не помешает амбициозному рыцарю познакомиться!       Дайн заносит руку над дверью, тушуется с несколько секунд и стучится. Три ровных, друг от друга не отличимых, стука. Ладони потеют, а душа, кажется, ушла в пятки. А внизу живота, кажется, разразилась драка между эзогалями и орзевинами. Время тянется медленно. Слишком медленно. Но! Ему открывают. — Что Вам надо? — уставший, но знакомый до чертиков голос и сердце, кажется, проваливается под землю. А затем преграда в виде дерева между людьми пропадает.       И они замирают. — Дайн? — Рейн?       Повисла неловкая тишина. Поджатые губы и взгляд раненой птицы, увы, принадлежит только одному лишь человеку. Вторая смотрит охладевше, скучающе. И ничто не выдает её переживаний. Поистине каменная леди. — Я скучал, — неловко бурчит скорее себе под нос рыцарь. — Я рада. Ты теперь рыцарь? — девушка непринужденно вздирает бровь. — Капитан. Почти как месяц, — хриплая усмешка. Как не кстати в горле пересохло. — Ты достиг того, что хотел. — И ты… Тоже. — Да. На этом всё, сэр Дайнслейф? У меня опыт горит. — Ох, да… Конечно, — взгляд пристыжено опущен, будто его только что при всем ордене Черного Сердца описали как конченного злодея и все в нем разочаровались, — Простите.       Дверь закрывается и Дайнслейф понимает, что вот он — его соулмейт. Спустя столько лет, сердце трепещет в груди так, как описывается в литературных произведениях о родственных душах.