Не бойся, я с тобой

Я ввалился в сени, оббил снег с мунбутов и свалил дрова под тёплую внутреннюю стенку. Тут они оттают, подсохнут и можно будет завтра загрузить ими печь. Пахло морозом, мокрым деревом и свежим хлебом. Я втянул воздух и прикрыл глаза от наслаждения. Хорошо было так, что голова кружилась. Дверь скрипнула и из-за неё выглянул сонный Рязанцев. Его растащило на свежем воздухе, и он вторые сутки спал, иногда просыпаясь только чтобы поесть, вылюбить меня до криков и опустошения, сбегать в туалет, и снова упасть на панцирную кровать, которую он раздобыл чёрти-где, чуть ли не на международном аукционе антиквариата и припёр на эту заимку, затерянную в тайге, вертолётом. В ногах у него путался Васька, тоже сонный. Опять небось на Тоше спал, судя по довольной полосатой роже, суя пушистый хвост в нос. Рязанцев ругался страшно, отплёвывался, чихал, но кота не гнал. – Баню топим сегодня? – А ты сможешь или Петровича попросить? - голос у Рязанцева был сонный, с хрипотцой, и меня привычно помурашило. – Попробую. Не смогу – наберём Петровича. Водки у нас много. Он ещё обещал пельменей притащить и муксуна. Пиво у нас тоже есть. Рязанцев замялся на пороге, и я, чтобы он яйца не простудил, втолкнул его в дверь, заходя сам и скидывая пуховик на сундук, стоящий у входа. В комнате было жарко, с мунбутов сразу закапало на чистый половик. Но снег не был грязным, так что я просто стянул обувь, наступая себе самому на пятки. – Ну, говори. Чего мнёшься? - спросил я. Этот сонный размякший Рязанцев был уютным, как плюшевая акула. Хотелось обнять его ногами и руками, уткнуться в шею, где пахнет терпко и немножко пьяно, и лежать так долго-долго. – Отдаст нам Петрович Ваську, как думаешь? У меня отвисла челюсть. Я представил, как Васька дерёт когти о роскошный кожаный диван жемчужного цвета в квартире и хмыкнул. – Украдём, если что. А в виде выкупа оставим ему пятилитровую бутылку виски. Думаю, никогда кота деревенского так дорого не выкупали, так что Петрович зла не затаит. – Украдём?! – глаза Рязанцева, серые, в угольных густых ресницах, заблестели. У меня на всякий случай поджались яйца и задница. Обычно он с такими глазами меня прямо где придётся заваливал. Последний раз, когда мы в лесу застряли и ждали Петровича с вездеходом, а Рязанцеву вдруг показалось, что я на морозе очень красивый, с румянцем во всю щёку и потрескавшимися губами. А как им не потрескаться, если мы лижемся без остановки на холоде? Так этот упырь меня на тёплый капот завалил, штаны сдёрнул и отделал так, что яйца звенели. – Тош! – надо спасать остатки чести. А то мы тут страхаемся нафиг! – Что, Саш? – хрипло спросил он, и я внутренне застонал. Мне всегда чудился запах коньяка в такие моменты, и я будто пьянел. – Тош, давай не сейчас. Я есть хочу! – Вот и поешь заодно, – рявкнул Рязанцев и потянул штаны вниз. Трусов на нём не было, член уже стоял, даже смазкой сочился, и я сглотнул. – На колени!

***

Закат был потрясающим. Буйный, яркий, дикий. Странный, среди белого зимнего безмолвия. Меняющий его на пейзажи, более свойственные Марсу. Мы стояли на высоком берегу и просто смотрели. Слов не было, а материться не хотелось. Жаль было нарушать тишину. Мороз рождает особенную тишину, странную. Звуки тоже замерзают и тишина звенит: тонко, мелодично, завораживающе. Солнце совсем осело, краски выцвели в серый, робко обозначился желтоватый серпик месяца, а потом тени начали наливаться глубоким синим и чёрно-лиловым, и волшебство пропало. Я повернулся к Рязанцеву и понял, что всё это время он смотрел на меня. И обиделся. Я так хотел показать ему этот закат! – Ты на меня всё время пялился? – Да. – Я зол! Ты пропустил всё самое прекрасное! – Ты даже не представляешь, что я видел. Сам себе завидую. Я наяву вижу то, что многим даже не снилось, Hе являлось под кайфом, Hе стучалось в стекло. Моё сердце остановилось, Отдышалось немного И снова пошло. Сказал Рязанцев хрипло и я задохнулся.

***

А кота мы всё-таки спёрли.