Не бойся, я с тобой

Инга, увидевшая меня за Рязанцевым, скривилась, а потом хмыкнула скептически-разочарованно. — Кофе, чай, шоколад! — отрывисто бросил Антон и сосредоточенно потащил меня в кабинет. Так тащат добычу. — Привет, Инга! Спасибо! — успел я прокричать перед тем, как Рязанцев затащил меня в кабинет. Дверь, захлопнувшаяся перед моим носом, отсекла возможность поговорить с Ингой. Рязанцев крутнул меня, упёр спиной в дверь. — Ты меня специально на ревность провоцируешь? — Опять этот рык. Ненавижу ревность! — Антон, это просто элементарная вежливость. Сворачивай эту свою фигню с ревностью! Тем более мы договорились, что мы не пускаем третьи лица в... — я замялся, не зная как назвать то, что между нами. Я после произошедшего в кладовке ещё не отошёл. Учитывая, что перед этим неделю мы сношались, как больные, и я был несколько оторван от реальности, в голове была репетиция филармонии, когда под куполом звуки бесятся. — ... в наши отношения, — вкрадчиво сказал Антон. — Это совсем не страшное слово, Саш. Мой член побывал у тебя везде, а ты боишься таких простых вещей. — Это не простые вещи! Они ко многому обязывают! — И что из произошедшего между нами не укладывается в так пугающие тебя отношения? Мы занимаемся сексом, спим вместе, я тебя кормлю, мы вместе живём. Это отношения. — Ты мне совсем голову заморочил! Я сейчас про ревность! Я тебе повода не давал! — А я давал! Почему ты не запретил мне? — вдруг с обидой прорычал Антон. Я выпучил глаза на взбесившегося Рязанцева. Он обвинял меня в том, что, когда совокуплялся на моих глазах, я никак не реагировал. Может зря я расслабился и подумал, что ему можно доверять? — Так ты специально при мне Ингу трахал? Чтобы вызвать ревность? Ты дурак? Нельзя так играть людьми! Они не куклы! — заорал я. Меня начало трясти от злости. — Так переживаешь за эту шлюху? — взвился Рязанцев. — Так переживаю за человека! Ты и мои чувства не учитывал, когда Ирку-дырку под отца подкладывал. Ты просто эгоистичное, бесчувственное чмо! Нажав на ручку, упирающуюся мне в поясницу, я выпал в приёмную, вскочил и шарахнул дверью Рязанцева по морде. Он взвыл. Инга, сидевшая за столом, с интересом разглядывала меня, как новый вид плесени. — Какой же ты идиот, Иевлев! — с чувством сказала она. — Мне приятно, конечно, что ты так печёшься о моих чувствах. Но лучше бы ты просто не возвращался и дал мне Антона окрутить. Вот это было бы истинной заботой. А так – грош цена твоим крикам. Просто набивание себе цены перед Рязанцевым и демонстрация какой ты добренький и благородненький. Я отвесил челюсть. Дверь открылась, Рязанцев, прижавший к носу окровавленный платок, сгрёб меня за воротник и втащил внутрь, полоснув по Инге диким взглядом. Она вздрогнула и опустила глаза. — Ты мне нос сломал, кажется, — глухо прогнусавил Рязанцев. Я усадил его на диван, отнял руку с платком от носа и аккуратно ощупал его. Перелома не было, слава Богу. Нос даже не опух. Видимо, от перенапряжения лопнул крупный сосуд. А может потому что кто-то орал и истерил, кровь носом пошла. Лучше так, чем инсульт. Я сбегал в ванну, намочил полотенце холодной водой и положил его на переносицу. — Не запрокидывай голову, Тош. Это кровотечение всё равно не остановит. Пусть течёт. Это не перелом, а дурная кровь из лопнувшего сосуда. — Тебя послушаешь, так я везде идиот. Даже кровь у меня дурная. — Я сужу по делам. Ты творишь такую дичь, что она у меня в голове не укладывается. Эпизоды с Иркой и Ингой чего стоят. Ты ведь взрослый человек, успешный руководитель. — Я влюблённый дурак, Саш... А ты правда считаешь, что я успешный руководитель? — Да. Как я оказался на диване, так и не понял. Рязанцев нависал надо мной, разглядывая тёмными глазами. Я знал этот взгляд. — Нет! Вдруг с его носа сорвалась крупная горячая капля крови и упала мне прямо на лицо. Я заорал от испуга, ощущая металлический запах. — А, чёрт! Прости. Рязанцев свалился с меня, схватил полотенце, прижал к носу. В этот момент в приёмной раздались крики, дверь резко открылась, и на пороге возник... мой отец. Он был в бешенстве, сжимал кулаки и оглядывался, как волк на затравке. А потом увидел меня, сидящего на диване, Антона рядом на полу и натурально зарычал. — Так значит Ирина не соврала! Я так надеялся, что она сказала это в сердцах, когда я объявил, что расстаюсь с ней! — отец смотрел на меня с возмущением и негодованием, будто имел на это право. Будто полгода назад не променял меня и маму на ту, что сейчас одним щелчком выбросил из жизни. — Что сказала? — устало спросил я. Устал от мужских истерик. Самые большие яйца оказались у Инги, если взять всех присутствующих. Вот кто вёл себя как настоящий мужик! — Что ты пидорас и что лёг под Рязанцева из-за денег! Я что, мало тебе платил? — Я ушёл от тебя не из-за зарплаты, если ты запамятовал. А потому что ты променял маму и все двадцать пять лет брака на тупую дырку! — Как ты мог лечь под мужика?! — завизжал отец. — С удовольствием! — выплюнул я с презрением и отвернулся. Я даже смотреть на отца не хотел. Не из-за отвращения в его глазах, нет. Моя гомофобия будто выгорела в один момент, как труха. Мне просто было противно. — Зачем тебе столько денег? — взвыл Игнатьев. Господи, сколько пафоса. Ему на сцену надо с таким талантом. Станиславский бы ему поверил. – Ты подсел на наркотики?! Стал игроманом?! — На лечение мамы от рака, — отрезал я. Отец не щадил мои чувства, значит и я не буду щадить его. Отец осёкся, пошатнулся и осел на стул для посетителей. Вот теперь я ему тоже верил. Впервые на его лице проступили искренние чувства. — У Ларисы рак? — тряско спросил он и закашлялся, положив руку на грудь и потирая. — Был. Ей сделали операцию, и она прошла химию, — нехотя ответил я. — Почему не сказали... — растерянность в голосе отца меня позабавила. — А тебе это было интересно? Ты ведь вычеркнул нас одним махом! — Я не вычёркивал тебя, Саша. Ты сам от меня отвернулся. Ты ведь мой сын! — стоило пройти весь этот путь, чтобы услышать эти слова. Только вот пройдя его, я понял, что это больше не имеет значения. А несколько месяцев назад был бы им рад. — Я пидор, пап, — устало сказал я. — Только это заставило тебя прийти ко мне. А не желание узнать, как и чем я живу всё это время. Уходи! Отец бросил на меня взгляд побитой собаки, встал и ушёл, пошатываясь. Мне было всё равно. Чувства будто выгорели. Рядом шевельнулся Рязанцев. — Ты позвонил ему? Когда? — сощурился я. — Вчера, — Антон смотрел на меня с непонятной эмоцией. — Почему не предупредил?! — возмутился я. Да, я сам поставил условие это сделать, но мне хотелось быть в курсе предпринимаемых шагов. Но — Ты спал. Да и зачем? Я даже подумать не мог, что Фёдор припрётся и закатит истерику. У него помимо тебя было полно проблем, когда я рассказал в подробностях, как подложил под него бухгалтершу. — Как он отреагировал? — Поверил сразу, когда я конкретизировал, сколько и за что заплатил. Выгнал её в течение часа. — Откуда ты знаешь? — Игорь проследил. Видел, как она вещи, выкинутые из окна, собирает на улице. Даже на видео снял. Я думал, что буду чувствовать удовлетворение, радость, но мне было всё равно. Отец всё потерял. Но и мы с мамой потеряли... — Саш. Ты как? — Не очень, — признался я. Антон сел рядом и обнял меня. Он был горячим, и я понял, что ужасно замёрз и меня трясёт. — Поехали домой. — П..поехали. У меня застучали зубы. Рязанцев полез в диван, откинул сидушку и достал оттуда плед. Я посмотрел на него с брезгливостью и оттолкнул, когда он попытался меня завернуть. Антон понял мою реакцию. — Я тут ночевал, Саш. Пока тебя не было. Не мог дома. Там всё тебя напоминало... У меня никого не было, пока я тебя искал и ждал. Плед пах Рязанцевым: терпко, пряно и пьяно. Я сунул нос в него и закрыл глаза. Почему я такая тряпка и истеричка? Может Рязанцев прав и я просто капризная сука? — Рязанцев, я капризный? — Да. — И я сука? — О, да! — и я даже не смог оскорбиться. Я никогда не слышал, чтобы такие вещи говорили с таким восхищением. Будто я не сука, а Нобелевская премия. – А про "с удовольствием" ты не врал? Я непонимающе посмотрел на Антона. — Ты папаше своему заявил, что лёг под меня с удовольствием, — с придыханием повторил Рязанцев. Господи, он то бесчувственное чмо, то маленький принц, поклоняющийся розе. — Я утрировал. — А ещё кончил подо мной. В первый раз, что бывает исключительно редко. Опять боишься своего бессознательного? — Рязанцев, ты же говорил, что институтов не кончал. Откуда такие познания в психологии? — Ты мне сам сказал, что я хороший руководитель. А для этого надо знать психологию и найти к каждому свой ключик. — Я тебе замочную скважину сломаю, если ты будешь своим ключом всюду тыкать. Рязанцев смешно выпучил глаза, а потом напал на меня, заваливая на диван и вытряхивая из пледа. Подготовка после недельного секс-марафона мне была не нужна, так что Рязанцев с ходу воткнул в меня свой член и начал вбиваться с ражем и хрипом. Через полчаса я лежал, весь заляпанный спермой, надкушенный, в рваных штанах, смотрел философически в потолок и слушал, как Рязанцев люто и со вкусом орёт на Ингу за то, что та пустила в его кабинет постороннего. Ингу я больше не защищал. Она такой человек, что охрана потребуется скорее мне, чем ей. Где-то глухо зазвонил вайбер, я подтянул штаны, сполз на пол и зашарил по разбросанной одежде. Телефон нашёлся в кармане куртки. — Мама? — Сыночек, мне Фёдор позвонил... Интересно, а где папаша номер маминого телефона взял? Она же свой старый бросила в отеле... Может, если хочет. Я помню, как мама в начале разрыва всё ждала его звонка, оправдывая отца тем, что он занят, что у него мало времени, надеялась, что он одумается, поймёт, как ошибся. — И? — Я его послала, — гордость в голосе мамы можно было пощупать руками. — Я тебе не говорила, ты был занят эту неделю, но меня разыскал доктор Силчук, который из Антальи, что консультировал меня первым... — И? — меня заклинило, но было не до разнообразия реакций. — Он пригласил меня в ресторан. Сказал, что не может забыть мои глаза. Я отвесил челюсть. Нет, я знал, что мама у меня женщина молодая, привлекательная, всего на шесть лет старше Рязанцева, но я не ожидал, что она преодолеет неловкость языкового барьера, свойственное ей смущение... Всё же болезнь очень меняет людей, заставляя раскрыться, отбросить ненужное и наносное, быть честным с собой. Мамина болезнь изменила и маму, и меня. — Ну скажи что-нибудь. — Я рад, просто ошарашен, — прокашлялся я. — А как ты с ним разговаривала? — Он неплохо знает русский. А ещё у меня переводчик в новом телефоне, что ты купил. — Здорово. А что отец тебе сказал? — Вначале извинялся, потом плакал, потом начал мне говорить, что ты с мужиком спутался. Когда узнал, что я в курсе и не против, визжал как свинья. — А ты правда не против? — я всё не решался обсудить с мамой этот момент. — Нет, конечно! — твёрдо и искренне сказала мама. — Я думал ты просто меня жалеешь, — от облегчения у меня вспотели руки. — Антон тебя любит, Саш. — Антон?! — когда это они так спелись, чтоб друг друга по именам назвать?! — Ну, да. Он как тебя в нотариальной конторе встретил, сразу мне написал из машины, — я вспомнил, как Антон после звонка Инге, завис в телефоне сосредоточенно с кем-то переписываясь. — Сказал, что у него серьёзные намерения и он хочет создать с тобой семью и брак заключить. В Америке это возможно. Официально попросил твоей руки у меня. Я дала согласие. Я завис. Что-то царапало… — Мам, а откуда у Антона, — выделил я интонацией, — твой номер мобильного? — Он разыскал меня, когда ты ещё был в Турции, накануне твоего отъезда. Переживал, как проходит моё лечение, хватает ли на него денег. А узнал мой контакт у нашего лечащего врача. Онкологов не так много в Турции. — Врач не имел права распространять личную информацию! — А он и не распространял. Только сказал, что да, лечил меня. — А номер, мама?! — Номер узнал Силчук, сославшись на то, что был моим лечащим врачом… И уже он дал его Антону. Ведь все консультации и исследования оплачивал Силчуку именно Антон. Я зря это сделала, да, Саш? Мне показалось, что ты скучаешь по Антону… Прав был Рязанцев, говоря, что не стоит скрывать от близких правду. Мама думала, что мы с Антоном просто поссорились, а не то, что я от него сбежал и скрываюсь. Так что к её желанию помирить нас у меня претензий не было. Но вот то, что и мама и Антон делали это за моей спиной… Если я сегодня не сойду с ума, то присужу сам себе премию "мистер Гидазепам" и буду продавать свою кровь как умиротворяющий бальзам. — То есть ни тебе, ни ему не пришло в голову мне сообщить об этом? — Антон сказал, что тебе нужно время на принятие себя и сложившейся ситуации. Я же тебя знаю, Саш. — И тебя вот прям не смущает что твой сын... гей и не подарит тебе внуков? — Не-а. Меня после того, что мы пережили, ничего не смущает. Лишь бы тебе было хорошо. Тебе хорошо? Я прислушался к себе. В заднице хлюпало и саднило, кожу стянуло от спермы, мокрые трусы противно липли к телу, рваные штаны всё время сползали, на лице кожу тоже почему-то тянуло, в голове будто чайки насрали и шумело море, а на заднем фоне с энтузиазмом, переходящим в экстаз, орал Рязанцев. Что-то он разошёлся. Надо идти спасать Ингу. — Хорошо!