тысяча девятьсот девяносто второй

тысяча девятьсот девяносто второй год ксенсергевна встречает замужней и несчастной женщиной. из театра она уходит после смены руководства, когда в разрушающихся стенах храма искусства начинать процветать плотское и низменное, а про личную жизнь и говорить нечего - пусто и грустно, в списках её последним любовником - не возлюбленным - стоит веня лебедев, ныне вещающий с экранов всех телевизоров страны - ссср развалился, горбачёв подал в отставку, цены сходят с ума, мир на пороге безумия, привычный уклад уничтожен, конец конца… газеты ксенсергевна - несчастная и замужняя - читает когда угодно, но только не за завтраком, чтобы желудок не испортить. мужа зовут гриша стрельников, он старше её на пять лет, владет чопом, заводом, рестораном и всё чаще заглядывается на удобное, будто созданное под его задницу мэрское кресло, мол, шутка-минутка: легализоваться окончательно, из бандитов в бизнесмены, отработанная братками пошустрее схема. особо тёмными, глухими вечерами, когда ксенсергевна замачивает его заляпанные брюки с заскорузлыми подсохшими кровяными пятнами, то утомлённо думает, что никакой он не григорий константинович в новом галстучке, раздающий бесплатную гречку и манку всем за него голосующим бабулькам (людям повыше - котлеты, только далеко не из мяса); он - был и есть гриша железный, останется им навсегда. не отмоется, не отстирается. ксенсергевна - не отстирает. это не изгаженные на стрелке брюки. иногда она ненавидит тот день, когда согласилась заниматься с его сыном русским языком. артём писал с тремя ошибками слово искусство, говорил на смеси тюремного жаргона и косноязычного просторечия сына рабочего и не умел отличать существительное от глагола. экзамен её молитвами сдал и подарил букет из сто одной розы и огромную коробку шоколада в благодарность. на свадьбе плакал, как мальчишка, хотя мачеха из неё никакая, годится скорее уж в сёстры, а потому и относится, как к младшему брату - давай то, давай это… с мужем посложнее. она и мужем-то его звать начала не сразу. язык не поворачивался, даже когда они в одну постель легли – хорош, но не её. не выходить замуж за гришу железного у ксенсергевны повода не было и нет, это отличный вариант – она всегда хотела ребёнка, хорошо жить и уверенность в завтрашнем дне. гриша владел целым городом, ворочал миллионами и обещал стабильность, которой она не получила, зато младенца - младенца да. пухленького, розовощёкого, с огромными отцовскими глазами. младенца зовут агнесса, и ксенсергевна понятия не имеет, кто биологическая мать сего голосистого чуда. то ли бывшая жена, то ли особо ретивая проститутка, то ли какая пятиминутная любовница, то ли суррогатная мать… для неё всё получилось легко и приятно - она прямо на выходе из роддома получила нежно-розовый конверт с возящимся внутри детёнышем. и он, этот детёныш, интересует её сильнее всего остального. ксенсергевна читает книги о детях, учится делать смеси, моет, пеленает, баюкает, рассказывает сказки и поёт колыбельные. делает всё, что должна делать мать. и иногда это даже приносит ей удовольствие. (если не всегда.) полугодом позже - королева умерла да здравствует королева - нателла стрельникова ксенсергевне не мешала, но и не радовала своим призрачным душком в доме, который ей теперь принадлежит с потрохами, так что новость о смерти не-соперницы она празднично встречает в пять тридцать утра на тускло освещенной кухне с полной тарелкой свежих домашних пельменей и на половину опустошенным бокалом мартини. чокается с зеркалом. - ты не спала? гриша целует её в макушку, обнимает со спины и ворует пельмень. - нет, писала. пишется не очень, и это хреново. ей тревожно, душно и тяжко, она просыпается по три-четыре раза за ночь и беспокойно прижимает ухо к гришиной грудкой клетке, затихает, дрожа: бьётся?.. потом так же нервозно склоняется над люлькой, прислушивается: дышит?.. и бьётся, и дышит. она идёт на кухню и вместо стакана воды выпивает стакан водки, мирно укладывается обратно, а если уж водка хорошенько вдарила в голову - будит не-мужа жгучим, суматошным поцелуем куда-то под подбородок. он всегда просыпается. (и всегда - откликается.) после обеденного чтения газет ксенсергевна курит даже больше обычного, сразу несколько штук подряд, хотя, казалось бы, врачи запретили. но какие тут могут быть запреты, когда вокруг столько дерьма? гремят перестрелки и выстрелы, взрывается машина, с заложенной под капот бомбой, и она перестаёт выходить из дома, потому что “бог знает, родная, ну его к чёрту, вас я терять не собираюсь!”; гриша вдавливает её разворошенную с ночи постель, и она чувствует себя в ней чужой и лишней, но позволяет - ей как никогда надо знать, что он вот, совсем близко, рядом, защитит. пока гриша старательно оберегает свою писклявую, но любящую папу-волка щенячью стаю, ксенсергевна носит длинный шёлковый халат - импортный, конечно же, забугорный, может себе позволить; часами крутит одну и ту же пластинку и ворочает делами, пока её личный защитник стремится отдохнуть то ли в мэрском кресле, то ли на нарах. (агнесса много спит. ксенсергевна даже не знает, почему она её так назвала. она всегда мечтала, чтобы её дочь звали майя, но коллектив решил бросать жребий, то бишь вытащить бумажку из шляпы (шляпы не было, пришлось достать гришину шапку-ушанку с антресолей), победило предложение артёма.) ксенсергевна ни о чём не жалеет. особое место в стае занимает, конечно, женя. она в новую жизнь ксенсергевны входит уставшей и без гроша в кармане, а потом, кусаясь и царапаясь, стремится забраться на вершину. покорить эверест. победить геракла. сыграть в русскую рулетку. и выигрывает. пока что. женя носит дешёвую, но всё-таки шубу, узорчатые рыночные платки, шапку-ушанку, киноварные бусы, чёрные очки и длинные-короткие юбки-платья. красит губы алой помадой, учится ходить на каблуках и всегда опаздывает: “извини, котичек, дел так много, я никуда, ну совсем никуда не успеваю!”. к ним домой врывается с морозным порывом ветра, тискает агнешку и забирает на выходные, будто заняться ей нечем, кроме как возиться с ребёнком. дарит ей хороших, качественных кукол явно не отечественного производителя, слишком уж вычурные, слишком дорогие. ксенсергевне, признаться, крайне интересно откуда у неё деньги на поездки в карелию раз в три месяца, потому что на официальной работе в телецентре ей платят сущие копейки: на какие шиши ты живёшь, родная? но она, конечно, не спрашивает и милостиво позволяет уволочь агнешку смотреть на городской салют; женя сама - салют, рвётся и взрывается. на семейных ужинах - друг семьи, крёстная мать! — ковыряется в салате и редко смеётся, предпочитая молчать. (а ещё - страстно ненавидит девяносто второй год.) меняет шмотку за шмоткой, приятеля за приятелем - в круговороте лиц важно заявляет, что устанавливает “связи”, но какие такие связи - не признается. она даже имя меняет и теперь всегда представляется евой, ехидничает: “отрываюсь от корней”, но ксенсергевна чувствует в этом тревожный, страшный надлом - что-то происходит. и оно происходит. скрывать умудряется недолго. с треском увольняется из телецентра, и ксенсергевна знает, что будет дальше: женя сияет, как начищенный пятак и щебечет: “это мой рома!”, а её роме, меж тем, сорок четыре, он носит малиновый пиджак, курит кубинские сигары, пьёт водку с горла и не стесняется зажимать молоденькую любовницу на людях, предусмотрительно переодев в шубу подороже и сменив бусы на колье. у ксенсергевны нет права не одобрять - она занимается тем же самым, но только со штампом в паспорте. надевает на светские вечера новых русских и их силиконовых шлюх пошитые на заказ чёрные платья с закрытыми шеей и руками: все вокруг думают, что гриша её бьёт смертным боем, хотя он медленно, но верно бьёт всех остальных, выбивая себе (им) место под солнцем. женя носит золото и хохочет: “котичек, я его так люблю! а мужика вредно так любить!”. она вертела хвостом перед малиновским. спала с малиновским. жила с малиновским. родила от малиновского сына вне брака. “я его женщина, а не жена. можно быть женой, но не быть женщиной, можно быть женщиной, но не быть женой, а можно и то, и другое. пускай не расслабляется - боится, что уйду!” проще говоря - доводила малиновского до белого каления, а потому была с ним так долго, так устойчиво, заняв место единственной и неповторимой. бедный мужик не успевал скучать, а если успевал, то мгновенно получал новый цирковой трюк с подвыподвертом. ксенсергевна иногда думала, что цирк может закончиться очень и очень печально - с каждым днём малиновский всё сильнее злился, багровел, ревновал и едва ли не с пеной у рта требовал себе женю-еву безраздельно, целиком, полностью, со всеми тараканами и своим ребёнком в придачу, а безголовая любовница хитрила и играла с ним в догонялки. как кошка с мышкой. вот только кто кошка, а кто мышка? кто выигрывает? и когда начало казаться, что всё не так уж и плохо, то всё стало плохо. он - тридцать девять лет, разведён, есть взрослая дочь от первого брака, армянин, идеальный костюм-тройка, глаза-колья, знаменательный нос, метр восемьдесят восемь роста и отвратительный характер - появляется спустя два года от рождения стрельниковой агнессы григорьевны. (спустя три года – брака ксенсергевны и гриши железного.) целует ей руку порочными, жёсткими губами, и её прошивает током с головы до пят. будто молния бьёт в одинокое дерево. (и оно - она – жалобно трещит.) - меня зовут альберт зурабович. его зовут - грех. и это начало её падения.