тысяча девятьсот девяносто второй

“время нынче такое, котичек: либо мы их, либо они нас. и я предпочитаю первое.” ксенсергевна предпочитает промолчать: рвота подкатывает к горлу, и это никакой не токсикоз. у неё вообще не было токсикоза, беременности тоже: агнешка досталась ей от безымянной матери, да, это её дочь, нет, она её не рожала. дома пахнет кровью. персидский ковёр промок и потяжелел, заскорузлые подсохшие кровавые пятна тянутся длинной дорожкой от его края до входной двери. обрываются рядом с порогом - немного недополз. ксенсергевну всё-таки рвёт: она наклоняется прямо к дорогущему ковру, и её буквально выворачивает наизнанку, пережёвывает, как в стиральной машинке, крутит, вертит, в глазах блестят звёзды. (за стеной мирно спит агнешка. нужно быть тише. она не должна проснуться.) - что делать будем? женя - ни стыда, ни совести, ни стати, ничего - жадная плебейка, грешноротая, свирепая, подтягивает к себе голые ноги (коленки запачканы красным) и обнимает их руками (они тоже красные). она выглядит так, будто искупалась в чужой крови. так и было. ксенсергевна берёт со стола салфетку и промокает кисло-горький от рвоты рот. от привкуса её начинает мутить опять. - сейчас придумаем, котичек, не волнуйся… ксенсергевна хочет огрызнуться, мол, волноваться нельзя тебе, а не мне, у меня-то голова на месте, это ты похожа на белую простыню, будто вот-вот хлопнешься в обморок прямо в лужу крови и захлебнёшься. трезвый рациональный ум отменяет гротеск, систематизирует всё произошедшее, складывает в общую картинку: она была дома одна, укладывала агнешку спать. гриша на работе, артём в университете. неожиданно, без приглашения и предупреждения пришёл брат мужа - она помнила его со свадьбы, пьяного, грубого, с блестящими злыми глазами. она предложила ему пообедать. он не отказался. долго говорил обо всём и ни о чём. винил гришу. любил нателлу. ненавидел гришу. любил нателлу. проклинал гришу. любил нателлу. патетику речи закончил логичным выводом: “он забрал у меня её, а я заберу у него тебя!”. всё остальное слиплось в один комок. спину отбили об ковёр. щека горела огнём, в ушах звенело, один глаз ничего не видел - от силы удара вынесло дух, а уж когда захар насел сверху и принялся дико, яростно бормоча себе под нос, сдирать халат, то вообще повело в сторону, словно дурной, страшный сон, очередной кошмар. потом неожиданно всё закончилось: неудачливый убийца выпучил глаза, мгновением ослаб, завалился вперёд, осоловело моргая, открыл рот, встал, пошатнулся, прошагал шесть шагов да так и сдох: мягкий, рыхлый, белый от потери крови. ксенсергевна кое-как села и подавила желание заорать: сзади в шею захара был воткнут кинжал, и женя, соскальзывая трясущимися треморными пальцами, вытаскивала его обратно. из открывшейся трещины раны кровь хлынула потоком багрянца. (и хлещет сейчас.) женя поднимается на ноги, проходится от двери и обратно, стряхивает с рук капли крови, тянется к пачке гришиных мальборо, лежащих на столе и суетливо, суматошно закуривает. ксенсергевна на автомате отбирает сигарету и тушит о пепельницу. - тебя нельзя, ты же беременна. там, под слоем ярко-алого плотного платья прячется живот, ещё плоский, но уже с зародышем внутри. ксенсергевна думает, что однажды зародыш появится на свет целиковым всамделишным младенцем, и она сможет взять его на руки, сине-белого, похожего на толстую гусеницу, орущего. мамаши с папашей у него горластые. чего только стоят их вечные скандалы. (однажды один сожрёт другого.) - да срока всего ничего… - роме сказала? - она ведёт голым шлюшьим плечом. киса вся белая, ладная, без единого лишнего волоска, без подростковых растяжек, которые ещё не успели сойти самостоятельно - вытравила в клинике процедурами и препаратами. ксенсергевна уверена, что если вытряхнуть её из кружевного белья, то обнаружит не только гладкие бёдра, но и тщательно проэпилированный лобок. теперь она похожа на морскую гадину, выползшую из моря сочленами ложноножек и ложноручек. ночью - жуть как хороша, диковинка, волшебство мгновения, утром - кожа да запах моря. (хотя и на море-то никогда и не была. море было в ней - пенилось кровавыми всходами.) - нет. - почему? это дурацкий разговор. для этого разговора не время и не место. женя переступает с ноги на ногу, не смотрит на неё и старательно вытирает нож - она на каблуках, но ненавидит каблуки, и ксенсергевна определённо знает, кто их любит. малина любит женщин в туфлях всегда, но особенно сильно - когда их ноги закинуты ему на плечи. впрочем, не до этого. захар не двигается - он мёртв, она проверила пульс. абсолютно, стопроцентно, очень мёртв. женя заканчивает чистить нож. - жду, когда срок станет таким, чтобы поздно было отправлять на аборт. женя щёлкает языком и лезет в сумку, вытаскивает телефон. ксенсергевна следит за ней, как посетитель зоопарка - за обедающим тигром. это пример каннибализма - один хищник сожрал другого. или откровенного природного безумства - лиса загрызла пса. - что ты делаешь? - решаю проблемы, котичек. должна же я уметь делать это сама? ксенсергевна согласна позвонить грише прямо сейчас и во всём ему признаться. она знает: он поймёт и простит. согласна встретить малину на пороге и вытерпеть несколько унизительных минут гневного ора. согласна даже увидеть патруль ментов, но альберта - не согласна. она не хочет его видеть. не желает слышать. не мечтает чувствовать. на каждом общем празднике они не касаются друг друга, хоть и сидят совсем близко: тридцать три сантиметра, тридцать три несчастья, тридцать три причины. она никогда не подаёт ему руки для приветственного поцелуя - именно так здороваются армянские джентльмены, заставляя чужих женщин краснеть и хихикать, а свою - светловолосую афродиту-илону белеть от ревности. ксенсергевна согласна на кого угодно. но только не на него. ей страшно дурно. женя усаживает её на диван, переодевает, как ребёнка, из одного халата в другой, приносит стакан коньяка — этот дом она знает как свои пять пальцев. мурлычет нежно, подрагивая, будто боясь, что её оттолкнут: “теперь моя очередь заботиться о тебе, котичек!” альберт приезжает через пятнадцать минут. он вежливо кивает ей, говорит десять слов жене и методично принимается за уборку. они вдвоём скоблят, убирают, моют, выбрасывают, перешёптываются и в один голос рявкают: “сиди!”, когда ксенсергевна пытается принять участие в уничтожении следов. кровь замывается, труп убирается. ей заботливо предлагают врача - альберт, когда говорит, смотрит ей в глаза, и у ксенсергевны сохнет во рту: ей жутко, дико, невозможно, она не может даже смотреть на него, потому что в груди всё пылает, как в аду. (может быть, она носит ад в себе? все они?) - как в прошлый раз? - интересуется женя, и ей становится ещё страшнее: что было в прошлый раз? что ещё она не знает? что ещё было? откуда нож, удар и этот почтительный, чрезмерно ласковый голос? альберт отвечает глубоко, густо, бархатно. в бархате скользит гремучка змеи. - нет. сам. домой едь. они исчезают втроём: поникшая женя, мрачный альберт и захар в чёрных мешках. ксенсергевна идёт в ванну и отмокает два часа кряду, хотя любительницей долгого купания не является. потом мылит руки раз пятнадцать. они всё никак не отмываются. (вечером, вернувшись с работы, гриша улыбается, широко раскрыв объятия: агнешка лопочет и топает ему на встречу, слюнявит пуговицы на пальто. ксенсергевна ждёт, пока они намилуются и очередь дойдёт до неё. гриша смотрит на неё пронзительными, ясными глазами - говорят, даже нателла побаивалась его без очков, но ксенсергевна - нет. слишком прикипело, чтобы бояться. - как прошёл твой день? она прячет зудящие, покрасневшие от мыла руки в карманы домашнего халата. агнешка шаловливыми пальчиками тянет подол на себя, открывает беззубый рот в улыбке. - могло быть и хуже. гриша тянет к ней ладонь - она послушно идёт обниматься. тащит их обеих в столовую и удивлённо хмурится: - а где ковёр? ксенсергевна холодеет. подаёт гладкую, десять раз отрепетированную, старательно отшлифованную ложь: - он перестал мне нравиться. выбросила. гриша целует её в макушку. суровая слоновья нежность льётся через край, затапливает. - значит, купим другой.)