Ртуть и Сера

Тогда прошло всего несколько недель с момента, как Терцо утащили со сцены, объявив о конце его правления в качестве Папы. Безнадежный финал эры Эмеритуса Третьего. Тогда он думал, что не случилось ничего особенного, ведь он — сын бывшего главы, наделавшего в свое время немало шума. — Ничего, — отмахивался Терцо в разговоре с братом, отдавшим власть по собственному желанию, — наверняка мне предложат какой-нибудь высокий сан. Отец ведь тоже завершил карьеру рано. И ничего, жив и очень неплохо устроился. — Не делай поспешных выводов, Терцо, — хмуро отозвался Секундо, перетасовывая карты для «Уно». — Отец — это отец, а что касается нас, нам ведь так ничего и не предложили. Сам посуди, сколько времени прошло с того момента, как ты стал Папой? — Не так уж и много, если подумать, — Терцо беззаботно закинул ноги на огромный стол, за которым они сидели. — Только в детстве бывает так, что время тянется бесконечно, а вот когда ты взрослый... — Лирика это все, — буркнул Секундо, — происходящее настораживает. Тебя отстранили. Причем с довольно расплывчатой формулировкой: «Папа Эмеритус Третий не оправдал доверия». Мне не нравится такой ход событий. — Правда? — Терцо вскочил на ноги и подался к нему через стол. — Кто тебе сказал? Даже мне до сих пор не сообщили точную формулировку, а я, на минуточку, — он указал на свой глаз, — все еще при силе. Все еще здесь и все еще Папа. Секундо только хмыкнул и поправил сползшие на нос темные очки, с которыми теперь никогда не расставался. — Да так, птичка на хвосте принесла. Или ты думаешь, что у меня не осталось связей в Аббатстве? — Передай своей птичке, — Терцо угрожающе посмотрел на брата, — чтобы меньше открывала клюв. Тот в ответ улыбнулся, покачиваясь на стуле: — Я-то передам. Но от твоих желаний ничего больше не зависит. Твоя сила в качестве Папы имеет предел, и ты сам чувствуешь, как она угасает. — Откуда тебе знать? — прошипел Терцо. В тот момент его переполнял гнев, который, казалось, вот-вот перельется через край. Опасная сила, которая может снести все на своем пути. К счастью, Терцо прекрасно умел контролировать подобные порывы. Но желание излить ярость на окружающих посещало его все чаще, будто бы он стремился удержать в русле стремительный водный поток, усилившийся из-за паводка. Секундо был прав. С каждым днем этот поток было все труднее удержать. Но тогда Терцо казалось, что проблема не в том, что он теряет контроль над тем, что ему больше не принадлежало, а всего-то в тяжелом характере самого Терцо. В те дни он действительно был невыносим, но Секундо все так же невозмутимо улыбнулся, будто не замечая агрессии: — Я знаю. Или ты не понимаешь, что я сам прошел через это? — он снял очки и посмотрел на Терцо. Его глаза изменились. Они снова стали обычными, человеческими глубокого карего цвета. Никакой белой радужки и демонического взгляда. — Я... я... — Терцо опешил и в ужасе сделал шаг от стола, задев стоявший сзади стул, который с грохотом упал на пол. — Я действительно не знал. Он сожалел. О том, что наговорил брату, о том, что тому пришлось расстаться с собственной силой ради власти для Терцо. — Ты умен, братец, — Секундо снова надел очки, — но тебе нужно взять под контроль собственные эмоции. Иначе ты не сможешь выжить в этом месте. Я всегда осторожен и смотрю по сторонам. Иначе никак, понимаешь? И да, я сам прошел через подобное и знаю, о чем говорю. То, что с тобой происходит — всего лишь начало. — Начало чего? — Терцо почувствовал, как пересохло во рту и зазвенело в ушах от напряжения. — Начало новой эры, новой эпохи, — Секундо многозначительно бросил на стол карты, которые тут же разлетелись веером. — Не говори мне, что не чувствуешь этого. Что-то происходит. Твои собственные способности довольно интересны, особенно предвидение. Тебе бы еще немного терпения, разобраться что к чему… но, может, еще научишься. Со временем. — Что ты хочешь сказать? — произнес Терцо упавшим голосом. — Сам подумай. Наверняка твоего преемника уже выбрали, а ты стал всего лишь сосудом для временного хранения. Терцо лишь хрипло рассмеялся и помотал головой. В тот момент он был словно ворон, предвещающий беду. — Какая чушь! Сосуд! Я никому не позволю забрать эту силу без боя! А ты, мой дорогой братец, тот еще трус, раз согласился расстаться с могуществом так просто! — Вот как? — Секундо лишь пожал плечами. — У меня есть гордость, но если ты считаешь, что я выбрал недостойного преемника — дело, конечно, твое. — Мне кажется, ты зарываешься, — Терцо взглянул на брата исподлобья. — Я уничтожу каждого, кто посмеет забрать у меня силу. Это моя сила. — Он стукнул кулаком по столу так, что карты подлетели на несколько дюймов и плавно опустились обратно на гладкую поверхность. — Она принадлежит мне, как и власть Папы. Я не собираюсь мириться ни с чьим решением, и если ты имеешь что-то против, я уничтожу и тебя. Не принимая возражений, Терцо вышел из комнаты Секундо, хлопнув тяжелой дубовой дверью. Казалось, что внутренний поток, бившийся внутри, хотел выйти из берегов, разнести в щепки сдерживающие плотины и затопить все живое. Что-то внутри шептало: «Давай же, сделай это, сделай!». Успокоиться удалось только после того, как Терцо добрых полчаса лил на себя ледяную воду в душе. Холода он не чувствовал. Тогда ему казалось, что он вообще ничего не чувствует. Но на следующее утро за ним пришли. Несколько упырей повели его по извилистым коридорам, отделанным белым мрамором. Терцо щурился от обилия света, пытался задавать вопросы своим сопровождающим, но они хранили молчание. Холодный свет галогеновых ламп отражался на их отполированных металлических масках. Наконец они вышли к узкому темному проходу, чернеющая пасть которого выглядела довольно жутко по сравнению с богатым убранством других помещений. Упыри открыли перед Терцо небольшую, еле заметную дверцу, и они оказались на площадке винтовой лестницы. Спускаться по полустертым каменным ступеням пришлось довольно долго. От копоти и гари, исходившей от факелов на стенах, начинали слезиться глаза. Воздух становился все более затхлым и тяжелым, будто они спускались не просто в подземелье, а в саму Преисподнюю. Наконец они добрались до помещения, о существовании которого Терцо даже не догадывался. Это была круглая комната с темными каменными сводами и огромным очагом, яркий огонь которого служил единственным источником света. Прямо перед ним, на скамье, обтянутой темной кожей, неестественно прямо сидел Секундо. Судя по всему, его тоже внезапно подняли с постели: он был одет в простую, кое-как застегнутую белую рубашку и брюки. Никакого свойственного ему лоска и безупречности. Но Терцо не придал этому особого значения — их конфликты порою могли длиться довольно долго. Тут же, рядом, заложив руки за спину, стояла и сестра Император. Облаченная в неизменный строгий костюм, она казалась готовой ко всему — деловым встречам, переговорам… или все же жертвоприношениям? — А вот и вы, Папа, — произнесла она, сделав издевательское ударение на титуле. — И вам доброго утра, сестра Император, — настороженно ответил Терцо, не в силах отвести взгляда от брата. Что-то было не так. Он не издал ни звука, никак не отреагировал на приход Терцо. Даже не скорчил обиженной мины или фирменной ухмылки. Его словно сдерживало что-то. — Наверняка вы задаетесь вопросом, зачем вы здесь. Терцо кивнул, чувствуя, как внутри все холодеет. От этой женщины исходила власть и сила, которая могла бы посоперничать со способностями Папы. — Что же, не буду томить вас. Хотя, — она подошла к Секундо, положила руку ему на плечо и посмотрела в глаза. Тот заметно вздрогнул. — Кажется, вы уже обо всем догадались, верно, Секундо? Вопреки ожиданиям, брат так ничего не и ответил. Или… не смог? Так или иначе, Терцо пришлось и дальше наблюдать за монологом, который он, даже обладая собственным могуществом, не осмелился прервать. Да и попросту чувствовал, нет, скорее знал, что сопротивление не приведет ни к чему хорошему. — Что ж, тогда я объясню специально для вас, Терцо. От звуков собственного имени, произнесенного этой женщиной, Терцо задрожал. Еще никогда она не произносила его имя, и было в этом действительно что-то жуткое, пробирающее до костей. — Как вы поняли, мы ждали подходящего момента. И вот, — она развела руками, — он наконец настал. «Момент для чего?» — спросите вы. Все просто. Момент для того, чтобы вы дали клятву верности или же отреклись от всего. Здесь и сейчас. Почему бы и нет, не находите? — Клятва верности? — голос Терцо предательски задрожал. — Абсолютно верно, — кивнула она, — вы слышали что-нибудь о посвящении в рыцари? Здесь так же, за одним маленьким условием. Если вы нарушаете клятву — вы умираете. Абсолютно. Никакой бессмертной души, Рая или Ада. Вы просто перестаете существовать. — И... что вы хотите от нас? — Да, собственно, ничего. — Она недобро улыбнулась. — Верности. Беспрекословного подчинения делам Церкви. И тогда все у вас будет просто замечательно. Заметьте, я говорю о вас обоих, мальчики. Терцо молчал. Перспектива лишиться души ему совсем не нравилась, но и быть рабом империи, где буквально каждый еще недавно лежал у его ног, ему тоже не хотелось. — У нас нет выбора, верно? — упавшим голосом произнес он. — Выбор? — сестра Император рассмеялась. — Ну уж что-то, а выбор точно есть всегда! Или, по крайней мере, иллюзия этого самого выбора. Хотите — отказывайтесь, а хотите — нет. В любом случае, вам обоим придется пережить ритуал, а вам, Папа, — она подошла ближе, холодные тонкие пальцы скользнули по щеке Терцо, — еще и ритуал отречения. — Отречение... — эхом повторил Терцо. — Разумеется. Не думали же вы, что мы оставим все как есть? — она лукаво улыбнулась, позволяя себе такую фамильярность. — Папа… нет, Терцо. Ты больше не можешь быть Папой. Наш новый кандидат весьма перспективен, но ему кое-чего не хватает. Терцо непроизвольно дотронулся до левого века. Глаз, все верно. Ей нужен был глаз, в котором жила сила. — Именно так. Ты все правильно понял. Не бойся, у тебя есть все шансы остаться в живых, Терцо. Посмотри на своего брата, он ведь не умер. А вот Примо... бедный старик попросту не смог пережить потерю силы, которая питала его изнутри. Но это не наш случай, думаю, ты справишься и с этим. Терцо поежился: говорила она это будничным тоном, лишенным всякого сочувствия. Старик Примо ему очень нравился. Даже больше — он заменял ему отца, пока настоящий отец весело проводил время за счет Церкви. Страшно подумать, что Примо ушел вот так, а теперь и Терцо ждет такая же судьба. Какова вероятность того, что смерть явилась к Примо образе сестры Император? Та только заулыбалась, будто бы ей были подвластны чужие мысли. Хотя с этой женщиной никогда не знаешь наверняка, чего именно стоит ждать — она может быть мила и обходительна, а в следующий момент всадить ритуальный нож в спину. — Ах что ты, — подобное мнение Император явно льстило, — ты слишком высокого мнения обо мне. Но будет же. Мы только и делаем, что говорим, не считаешь, Терцо? — Вы спрашиваете меня? — криво улыбнулся он. — Мне казалось, что мое мнение сейчас не имеет ни малейшего значения. Разве я могу на что-то повлиять? — Напрасно ты так считаешь, — ее смех эхом отдавался от каменных сводов. — Я же говорила вам, что у вас есть выбор. Жизнь или смерть. Третьего, как вы понимаете, быть попросту не может. И тебя это тоже касается, Секундо. — Что... — Терцо почти шептал, — что вы сделали с моим братом? — А что мы с ним сделали? — Император вопросительно подняла брови. — Просто сделали спокойным. Поверь, твоему брату еще никогда не было настолько спокойно. — Он жив? — Конечно, — она развела руками, — право слово, Терцо, не думаешь ли ты, что я и мясник к тому же? Давай оставим все расспросы, мы довольно надолго затянули нашу лирическую паузу. Она сняла со стойки с каминными принадлежностями черный длинный шест с витой ручкой. В неярком свете Терцо разглядел символ груцификса, верхний кончик которого закручивался, образуя неправильную «восьмерку». Бесконечность. Терцо сглотнул. Ему не нравилось происходящее, он действительно хотел использовать силу, чтобы освободиться самому, спасти брата и бежать. Бежать так далеко, насколько можно. Но не мог и пальцем пошевелить. Могущество, которое жило внутри, сковало все тело, оставив лишь возможность говорить. Это нечто чего-то ждало, предвкушало и надеялось. Терцо стал лишь неинтересной игрушкой, оболочкой для способностей, над которыми окончательно утратил власть. И теперь оставалось только стоять на месте и смотреть, как неизвестность опутывает их с Секундо своей паутиной. — Старшим нужно уступать, не находишь, Терцо? Сестра Император подмигнула и щелкнула пальцами. В ту же секунду из воздуха рядом с ней выросли два силуэта в черных балахонах. В изгибах груцификсов на их груди плясали багровые отблески очага. Упыри, ни произнеся ни слова, встали по обе стороны от Секундо и грубым рывком подняли его на ноги. Тот все так же оставался полностью безучастен к происходящему. — Это же... те самые упыри, — почти прошептал Терцо, узнав демонических сущностей скорее по одеяниям. Сам он никогда не различал их, предпочитая даже не запоминать имен упырей, служивших его брату. — Не кажется ли тебе, что в этом есть что-то ироничное? Бывшие слуги теперь обладают большей властью, чем их хозяин. Правда, упырь? — обратилась она к упырю, стоявшему рядом с ней. Упыри не издали ни единого звука. Но по тому, как сверкали их глаза в прорезях масок, можно было понять, что они были не самого лучшего мнения о своем хозяине. Возможно, Секундо и вправду был чересчур жесток к ним, но что за мерзкий способ отмщения выбрала эта ужасная женщина? Разумеется, она никогда не питала особой любви к Эмеритусам. Каждый раз ей хотелось уколоть побольнее каждого из них, особенно Терцо. А он, словно дурак, пытался найти пути к перемирию. Как оказалось, все было напрасно. Теперь она попросту упивалась происходящим. — Приготовьте его, — скомандовала Император упырям. Те, все еще крепко удерживая Секундо, закатали правый рукав его рубашки. — Что вы собираетесь делать?! — от ужаса Терцо не хватало воздуха. — Может, стоит сковать чарами и тебя, несносный мальчишка? — ответила Император, повернувшись спиной к очагу. Терцо не знал, что ответить. На его плечо опустилась тяжелая когтистая рука. Это был Омега. Его глаза горели синим огнем, это было глубокое, холодное и неистовое пламя ярости. Что бы Терцо ни предпринял, каждая его попытка все исправить и выбраться отсюда, будет пресечена. Его вернут обратно. Может, точно убьют или сделают что похуже — кто знает, на что способны те, кто познал истинную мощь тайных знаний Церкви, которыми несомненно обладала сестра Император? Теперь Терцо мог только бессильно наблюдать, ругая себя за глупость. Если бы он послушал брата, все могло бы сложиться иначе. Но что бы ни говорил и ни делал Терцо теперь, будучи уже взрослым и серьезным, в душе он так и остался мальчишкой, боявшимся засыпать без включенного света. В детстве он всегда просил брата посидеть с ним. Секундо никогда не отказывал, просто садился на краешек постели и читал книгу, пока Терцо не засыпал. Наверное, поэтому, что бы ни случилось, Терцо по привычке всегда полагался на Секундо. Даже в моменты их ссор Терцо точно знал, что на его стороне будет самый надежный союзник. А теперь... что-то сдавило все внутри, это мерзкое чувство обреченности и бессилия перед судьбой. Им никогда не выбраться отсюда, и даже если кто-то сможет спастись, сегодня его жизнь изменится навсегда. Ничего не будет прежним. Он завороженно смотрел, как Император опускает конец посоха со знаком в очаг, позволяя багряным языкам пламени лизать сталь, раскалить ее докрасна. Клеймо. Как он не догадался, что это и есть тот самый ритуал, который дарует верность? Но если так, это же можно пережить? Люди с ожогами не умирают вот так просто, даже если им не оказывают помощь своевременно. Он перевел взгляд на Секундо. В его глазах плясали блики пламени. Кажется, он тоже был очарован происходящим действом. — Идеально, — произнесла Император, глядя на светящееся изнутри клеймо. — Надеюсь, ты готов, Секундо. Упыри подвели его ближе. Сам же Терцо, больше не в силах наблюдать за происходящим, зажмурился и отвернулся. Послышалось отвратительное шипение, и комнату тут же заполнил тошнотворный запах горелой плоти. — Теперь можешь говорить. Когда Терцо снова открыл глаза, стальное клеймо успело куда-то исчезнуть. Возможно, его заботливо нагревали уже для Терцо. Секундо стоял на коленях перед Император, а упыри с обеих сторон держали его за плечи так, чтобы он не смог встать. — Поклянись в верности Церкви. Ты не должен будешь вмешиваться в дела тех, кто стоит у власти. Ты не будешь мешать работе нового Папы, кем бы он ни был, — ледяным тоном произнесла Император. В воздухе повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием поленьев в очаге. Терцо пригляделся — что-то в его брате неуловимо изменилось. Он улыбался. — Терцо, — сказал он, — ты, конечно, идиот, но просто знай, что ты должен жить. Что бы ни случилось. Пообещай мне! Ну же! Все внутри похолодело от ужаса: Терцо понял, что замышляет брат. Но так нельзя! Как же Терцо будет без него, на которого можно было всегда положиться? — Нет... Ты не можешь... — прошептал он. — Терцо, делай, что тебе говорят! — голос Секундо был властным и строгим, словно он не стоял на коленях перед кем-то, а сам был Папой, отдающим приказы. — Я... Хорошо... — к горлу подступил ком, Терцо не мог сдержать слез. — Вот и славно! — Секундо неожиданно рассмеялся. — А ты сгоришь в Аду, сука! — он сплюнул Император под ноги. Император занесла руку, по комнате прокатилось эхо хлесткого звука пощечины. — Полагаю, твой ответ — «нет», — констатировала она, разминая руку, — что ж, это было ожидаемо. Она снова щелкнула пальцами. Свежее, еще тлеющее клеймо на плече Секундо вспыхнуло ярким огнем. В то же мгновение пламя охватило его целиком. Упыри переглянулись, но спокойно отступили на несколько шагов назад, будто их нисколько не шокировало происходящее. Сам же Терцо попытался было сорваться с места. Он верил, что брату все еще можно помочь. — Нет! Нет! Нет! — повторял он снова и снова, пока упыри железной хваткой держали руки за его спиной, не давая пошевелиться. Не прошло и минуты, как от брата не осталось и следа. Будто он и не существовал. Упыри, которые некогда ему служили, почтительно поклонились Император и поспешили удалиться. Похоже, они были отомщены. По крайней мере, Терцо показалось, что в глубине их темных глаз мерцали странные, но веселые огоньки. Неужели и ему предстоит такое?.. — Тебе понравилось представление? — стоило только Император подойти ближе, как поставили на колени уже самого Терцо. — Не волнуйся. Он больше никогда не будет страдать. Терцо только отвернулся. Смотреть на нее было такой же мукой, как и думать о произошедшем. Слезы катились по его щекам, он не знал, как остановиться, да и попросту не мог. — Вы с братом были очень близки, я знаю, — снова прикосновение холодных тонких пальцев, — но он не захотел принять наши правила игры. Будь послушным мальчиком, и с тобой все будет хорошо. Как легко она говорила об этом! Словно ничего и не случилось. По сути, все это было ей безразлично — она избавилась от главной угрозы в лице проницательного Секундо. И теперь? Что теперь? — О, не бойся, — она повернула лицо Терцо к себе, — обещаю, что ты не почувствуешь боли. В этот момент Терцо увидел только яркую вспышку — блеск стали, — и он готов был поклясться, что у этой женщины... нет, ведьмы, были когти. Больше он ничего не успел разглядеть — мир вокруг потерял все краски и стал медленно погружаться во тьму. Ему казалось, что он ослеп. Потерял все чувства, мысли и смысл жить. Существовала только пустота, огромная и необъятная. Он не знал, сколько продолжалось его падение во мрак, но в какой-то момент ему показалось, что он различает силуэты. Он видел рогатую женщину. Над ее головой горела корона синего пламени. В правой руке, на когтях которой плясали холодные огоньки, она сжимала что-то круглое, похожее на дымящийся шар, пытающийся вырваться на свободу из железной хватки. Это был глаз. Его глаз! Терцо понял это, как только на него уставился немигающий черный зрачок. Все вокруг превратилось в сплошное смазанное пятно, в котором существовал только этот взгляд. Кто-то пристально наблюдал за Терцо. Возможно, это было прощание. Никакой благодарности за службу демон не выражал, да и стоит ли говорить о чем-либо пустому сосуду, который ты покидаешь? Но Терцо знал, что его запомнят — никогда прежде эта сущность еще не питалась людьми с особым даром предчувствовать, хоть и туманными урывками, будущее. Это было главной силой и главной слабостью Папы Эмеритуса Третьего — то, что давало силу и власть, быстро поняло, что эта сила хоть и сладка на вкус, но делает его самого и носителя слишком уязвимым. — Хороший мальчик, — произнес склонившийся над ним рогатый силуэт, — умеешь отдавать чужое. Терцо не не мог отвести взгляд от жуткой хищной улыбки, расползающейся на лице демоницы — он перестал воспринимать Император иначе. Возможно, его существование прекратится сегодня, и он станет чьим-то обедом. Возможно, он не выдержит следующего испытания и попросту исчезнет. Это по-настоящему пугало. Ведь несмотря на гордость, желание править, обладать страшной силой и иметь огромное значение в Церкви, какая-то маленькая часть его души хотела просто забиться в самый темный угол и не вылезать оттуда, пока все не закончится. — Скоро, скоро все закончится, — хихикнул изменившийся голос, ставший из старческого и надломленного более высоким и молодым. — Ты хочешь себя проверить, верно? Я тоже хочу. Она сделала рукой несколько плавных завораживающих движений, похожих скорее на танец. Глаз на ее ладони перекатывался и подпрыгивал, словно маленький стеклянный шарик. Так повторилось несколько раз, после чего он куда-то исчез, словно все здесь было частью огромного шоу. Только оно было наполнено не иллюзиями, а ужасом и болью. Словно под гипнозом, Терцо следил за демоницей. Та продолжала свой танец: вот она, кружась, приблизилась к очагу, выхватила оттуда раскаленное добела клеймо и такими же вальсирующими шагами направилась к нему. Упыри ухватили Терцо за руки, приподняли, крепко сдавив плечи и запястья. Но сам он даже и не думал сопротивляться: сейчас все было лишено любого смысла — он примет любую судьбу и согласится на все, что ему предложат. Не потому, что так сказал Секундо, не потому, что у них был какой-то план. Нет. Потому что Терцо — трус. И единственное, чего он заслуживает — то жалкое существование, что будет после. Остальное он помнил плохо — его охватила звенящая боль, заполнившая не только все тело, но и сознание. Он кричал так сильно, что сорвал голос. Слезы снова катились по его щекам. Ему что-то говорили, о чем-то спрашивали, но он попросту не мог ответить. — Поклянись в верности, — холодные руки снова подняли его за подбородок, — поклянись. — Да, — прошептал он одними губами, глядя, как все вокруг сливается в темное пятно, расползающееся по сознанию огромной чернильной кляксой. — Вот и чудно. Хороший мальчик, — последнее, что он услышал перед тем, как чернота окутала его тело и разум. Если он должен стать псом, которого наказали за плохую службу — пусть так и будет. Он все это заслужил, ведь он — жалкий трус, который не смог спасти ни себя самого, ни своего брата.