Brothel, cinema and casino

Это было в пределах нормы — вести себя так, как вёл себя в своей профессии Хван Хёнджин. Чересчур непреклонный, иногда он откровенно перегибал: его заносило на поворотах принятых им же решений, — но даже в этом он знал толк: с кем так нужно было себя вести и когда. Его видели высокомерным и неподкупным, таким, с каким могли совладать лишь сильные, и это действительно имело смысл. Хёнджин неспроста казался таковым для своих клиентов. Хитрый и изворотливый, он руководствовался исключительно тремя принципами во время своих конечных вердиктов, стараясь не давать воли логике, чуйке и паранойи, даже когда те настойчиво требовали к себе внимания. Это была система, которая всегда спасала его. Всегда и во всём. Это был его личный алгоритм — идеальный, практически совершенный, не способный сравниться ни с чем другим. Он уважал себя за это и считал, что люди должны относиться к нему с тем же уважением в ответ — это было то немногое, что он требовал для себя от них. Порядок его установок был прост. Первым в этом списке значился пункт не соглашаться на работу, если за неё не предлагали ту сумму, которую он изначально хотел получить. Хёнджин был дорогим и не скрывал этого; далеко не каждый мог себе такого позволить, и это набивало цену не только ему самому, но и борделю, к которому он принадлежал. Второй принцип был поскромнее, но посерьёзнее — к нему Хван относился с особенной остервенелостью: он не соглашался ни на какую работу в каждую свою четвёртую смену. Сколько бы денег ему за неё не предлагали, сколько бы настойчивы клиенты не были — ни за что и никогда. Он считал, что этот пункт гарантировал ему безопасность, и никому не позволял против него пойти. И наконец, третье — основополагающее во всём этом. Патологическая непереносимость избалованных мальчишек. Сущий пустяк для кого-то, каприз и то единственное, что удерживало Хван Хёнджина в этой индустрии. Он принципиально не спал с избалованными и за километр вычленял их в толпе. Многим казалось это глупым. Достаточно глупым, чтобы назвать это простительным. Люди предпочитали списывать это на его личную замашку и не видели ничего страшного в отсечении от себя категории молодых баловников — таковые доставались другим, а Хёнджин без труда работал с представителями других социальных групп. Это было удобно, это было выгодно. Всем и в особенности Ли Феликсу, организовавшему в чужой стране нелегальный бизнес. Хван называл его про себя бароном: маленьким и важным. И был бы Феликс толстеньким — это сыграло бы лишь в пользу его образа, хотя он и без того отлично справлялся в своих пятидесяти килограммах, со спины напоминая порой баронессу. К Хёнджину у него было хорошее отношение. Они работали вместе с самого открытия его борделя, успев насмотреться за эти годы на самые разные ужасы. И в отличие от некоторых приходящих клиентов, Феликс действительно всегда вставал в положение своего самого дорогого мальчика, чистосердечно принимая все его три принципа, которые в последствии научился использовать в собственную прибыль. Это было странно, но у него и впрямь это хорошо получалось. Чаще всего Феликс морочил приходящим голову, что те оказывались в очереди на четвёртую смену Хвана, благодаря чему стряхивал с них денег втройне. Хёнджин против такого расклада дел не был — он не лез в хозяйские спекуляции, доверяя, и на выходе просто добросовестно выполнял свою работу, оставаясь от этого в плюсе. Сосуществовали они так достаточно долго; достаточно долго для того, чтобы Хван смог застать рассвет бизнеса Феликса, пережив до этого его угасание и многие другие тёмные времена, ставящие под угрозу далеко не одну судьбу. Хёнджин был предан, и впрочем, наверное, именно этот факт заставлял Ли относиться к нему с уважением. Однако пришедшая пятница намертво меняет привычный устой жизни и задаёт всему вокруг свой новый ритм. Пожалуй, она была поганой с самого своего начала. Хёнджин чувствовал это каждой точкой своего тела и радовался, что сегодня у него была по счёту четвёртая смена — заведомо, значит, без личных клиентов, однако ощущения защищённости это ему практически не придавало. Он чувствовал себя уязвимым и сам тому не находил причины. Наверное, будь Хван верующим и знай он заранее, что сегодняшняя пятница окажется именно таковой — он бы всё утро провёл в церкви, вымаливая перед Богом прощения. Он даже знает, что сказал бы ему в качестве оправдания, если бы оказался на деревянной скамье с христианским крестом в руках; перво-наперво он сообщил бы, что все последние годы старался жить по совести, и только потом каким-нибудь образом вплёл бы в исповедь свой род деятельности. Слёз бы в этом монологе не было. Страха тоже. Лишь желание — быть прощённым и помилованным, что бы судьба ему там не уготовила в итоге. Но Хван Хёнджин не был верующим, а судьба была крайне на него, судя по всему, зла. И ничто не смогло бы уберечь его от неё. Ни характер, ни интуиция, ни деньги, ни принципы — ничто. Вся его тернистая дорога будто бы намеренно петляла в этом направлении, уверенно ведя его к этому дню, — и не было на этом пути ни единого камня, ни единой ямы, ни единой коряги, которые смогли бы тропу эту сбить. Возможно, Хван Хёнджин был рождён, чтобы оказаться в конце концов в этой точке невозврата. Объяснить иначе все три сложенные не в его пользу компонента его же установки он не мог. Это было шуткой вселенной — не меньше, вот только Хвану было совсем от неё не смешно. Чутьё неумолимо било его наотмашь, приговаривая, что ему было не спастись — не избежать своей судьбы. Эта пятница была его личным поворотом, от которого он в любом случае не спрятался бы, его новой главой, которую некто сверху обозначил, его красным событием в календаре, тем, что поставило его жизнь на другой счётчик. И становится это понятным с самого открытия борделя. Мальчик-аристократ, как его называли все коллеги, не выходит на работу, из-за чего, собственно, Хёнджина ставят в общий зал, хотя предполагалось, что сегодня он будет вести в закрытых комнатах светские беседы и подливать в гостевые рюмки алкоголь. Занятие это Хвану нравилось — роль современной гейши всегда была ему к лицу, и если бы нужно было, в противовес, выбрать занятие, которое ему очень не нравилось, он бы без промедления выбрал обслуживание клиентов в общем зале в обнимку с позолоченным подносом. Хёнджин терпеть это не мог. Работа эта была изнуряющей, руки болели потом после неё весь последующий день, но деваться было некуда: у него просто не было выбора. К тому же, в этом занятии ему не было равных. Красиво разносить напитки в хрустальных рюмках — это целое искусство в их маленьком мирке, и далеко не каждому было это дано. Подача, прямая осанка, лёгкая полуулыбка и миленький прищур глаз — никто в этом не был так хорош, как Хван Хёнджин. Клиенты его действительно обожали. А вот Ли Феликс был явно не в настроении. И тот факт, что он был не в настроении — прибавлял поводов для тревоги, потому что в таком состоянии Ли был в последний раз три месяца назад, когда к ним в бордель приволокли совсем непутёвую проститутку в обмен на ходового красавчика. Это стало тогда для всех огромным потрясением и вместе с тем — нравоучением, что никто ни от чего в этой индустрии застрахован не был. Никто. Ни от чего. Даже такой влиятельный на сегодняшний день барон, который так и не сознался, где он напортачил, что с ним столь поганым образом рассчитались. То его хреновое настроение Хёнджин запомнил на всю оставшуюся жизнь, и сейчас был тот самый случай, когда воспоминание трёхмесячной давности навязчиво всплывало перед глазами. Конечно хотелось верить, что Феликс не посмеет отдать свою самую лучшую шлюху на растерзание неизвестно кого и чего, однако опасения — небезосновательные — всё равно присутствовали. О том парне люди с тех пор ничего не слышали, и страшно было, на самом деле, подумать, что с ним, в итоге, стало. Коллективный разум не рисовал по этому поводу ни одной позитивной картинки, и это очень пугало. Но Хёнджин, в намеренное противоречие, настойчиво пытался себя успокоить. Три месяца назад он предпочёл думать, что того несчастного забрали на остров, где он весьма неплохо устроился, и менять это убеждение в голове (как и на практике) ему совсем не хотелось. Так что меньшее, что ему сейчас было нужно, — это впасть в панику. Паника, правда, была совершенно другого мнения на этот счёт. Она налегает на него, когда в заведение заходит крупный мужчина с парнем в окружении трёх телохранителей (Хван сарказмирует про себя, не понимая, зачем такому бугаю они были нужны) и Ли Феликс лично подскакивает их встречать, будто это самые желанные гости в его заведении. Хёнджина от этого осознания натурально так передёргивает, и поднос в его нервных руках вздрагивает; рюмки, столкнувшись, издают характерное глухое звяканье, едва удерживаясь, и за этим вся концентрация тревоги скапливается у Хвана в копчике. Ощущения такие же противные, как после крайне неудачного перепихона, единственное что приправлены тахикардией и явно повышенным артериальным давлением, а так — ничего нового. Хаотичные мысли, словно бешеные мошки, заметались у него от увиденного в голове. Что за повод заставил Феликса встретить этих пятерых и какого чёрта они толпились около парадных дверей, не проходя дальше? Что им было нужно? Зачем они сюда пришли? Почему их никто не встречал, кроме него? Вердикта не следовало. И другого выбора, кроме как продолжить наблюдать за ними, не было. Хёнджин замирает на одном месте вдалеке от входа чуть в тени и всматривается в пришедших, перепрыгивая глазами с одного на другого, анализируя. Взгляд его застывает лишь тогда, когда доходит до парня с непроницаемым выражением лица, где-то его ровесника, может быть чуть младше. На нём была крайне специфическая одежда. С зауженными брюками и матовыми туфлями всё было понятно — это классический низ всех приходящих к ним гостей. Хван концентрирует своё внимание не на этом, а на кремовой рубашке с нешироким воротом и пиджаке из странной ткани, название которой он, к своему большому стыду, не знал. Ему доводилось видеть такие раньше лишь на моделях с обложек глянца: такие пиджаки были сделаны из сфасованных друг с другом разнофактурных ниток, близких по цветам, и будто чуть выбивающихся из общей массы. Похоже чем-то на потрёпанный бабушкин ковёр — только с налётом пафоса и с крупными дизайнерскими пуговицами. Дорогая вещь. В ухе у парня блестел гвоздик — сразу ясно, камень настоящий — тоже дорогая вещь. Волосы у него были уложены аккуратно, но причёска за день заметно растрепалась, и теперь непослушные угольно-чёрные пряди выбивались на ровный лоб. Кистей рук под рукавами пиджака видно не было, но можно было заранее поклясться, что там должны были быть какие-нибудь брендовые часы или иное украшение из категории непозволительной роскоши. Проанализировав образ, Хёнджин определяет незнакомца под свой третий принцип. Он был таким, каких невозможно было терпеть. Избалованным. Неважно кем и чем — эта черта ощущалась на каком-то неосязаемом уровне, и будь они в мультике, над этим парнем давно бы выскочила яркая табличка с этим определением — Хван уверен. И в любой другой ситуации он потерял бы уже всякий интерес к пришедшим, но поскольку сегодня была пятница из разряда вон, Хёнджин напрягается от собственного осознания лишь сильнее. И неспроста. Барон, коротко переговоривший с крупным мужиком в классическом костюме-тройка, который на том едва сходился из-за мускулатуры, хлопает вдруг однократно в ладоши и сгоняет всех своих девочек и мальчиков в вип-комнату, куда и направляет пятерых пришедших мягкой рукой. Паника напоминает Хёнджину на этом моменте о себе, и поднос теперь в его руках не вздрагивает, он — дрожит, и приходится из-за этого поставить его на барную стойку, располагающуюся в центре общего зала огромным белым островом, когда все исчезают в комнате на верхнем этаже. Всё было очень плохо. Хван Хёнджин, истерично продолжающий успокаивать себя своим вторым принципом, не шевелился, старательно притворяясь мёртвым. Он был сегодня нерабочим. Ли Феликс знал об этом лучше всех и не посмел бы его продать. Не посмел бы. Хван убеждён. Вот только когда в борделе на фоне произошедшего события повисает гробовая тишина и многочисленные гости перестают друг с другом переговариваться, нашёптывая лишь что-то соседям в уши, уверенность в собственном убеждении тает на глазах, превращаясь в лужу, и сердце отстукивает в ушах громче. Хёнджин нервничал. В попытке угомонить себя он находит глазами своё любимое зеркало, обрамлённое в золотую раму. Оно всегда помогало ему собраться с мыслями. Ощущение собственной ценности всегда особенно ярко приходило лишь сквозь его призму. Однако сейчас и только сейчас, кинув взор на своё бледное отражение, Хван испытывает вдруг практически животный ужас: никогда прежде он не чувствовал себя таким дешёвым. И вроде всё, как и всегда, было при нём: кружевная наполовину расстёгнутая блуза с широкими рукавами, чёрные брюки на высокой посадке, начищенные туфли, хайлайтер на шее и ключицах, чуть растушёванная подводка под глазами, намеренно прикрывающая его родинку на левом нижнем веке, и его отличительный знак — белая ажурная лента, которой он обыкновенно подвязывал свои длинные тёмные волосы. Хван Хёнджин был великолепен и уж точно не тянул на звание дешёвки. Однако крайне противному подозрению внутри него царапаться это всё равно не мешало. И он озирается панически, когда дверь в вип-комнату открывается, и оттуда спешно выбегает его коллега, быстро преодолевая ступеньку за ступенькой, чуть от такой скорости не путаясь в собственных ногах. По глазам его было понятно, что нёсся он так прямиком к Хёнджину — больше не к кому было. И первой самой очевидной мыслью в честь этого становится желание бежать. Второй — более логичной — сесть на колени к одному из гостей, сегодня предложившему ему переспать за тройную цену, третьей — достопочтенно отказаться от всего, что ему сейчас предложат, и гордо уйти домой. Ни одну из этих идей, правда, когда парень с красной помадой на губах подбегает к нему, Хван привести в действие не успевает. — Хёнджин, — виновато давит из себя он, настигая его, — хозяин велел… собрать в комнате всех. Они ждут тебя. — Они? — Пафосный мальчишка со своим папочкой. — «Папочкой»? Хван чувствует себя дураком, вот так перезадавая вопросы, но по-другому вести себя просто не мог — слишком нервничал. — Не с тем папочкой, — спокойно объясняет ему на ходу на их жаргонизме парень, — с настоящим отцом. Типа? Прикинь? Отец привёл сына выбирать ему… — он запинается, не желая вслух характеризовать себя словом «шлюха». Взгляд Хёнджина, которым он окатывает своего коллегу за это, настолько холодный, что кажется, будто он опрокинул на него ведро ледяной воды. — И в чём выражается их выбор проститутки? — Задаёт Хван наводящий вопрос с более лаконичным словом, когда они поднимаются по лестнице к навесной площадке. Парень шумно набирает воздух носом. — Ну знаешь… Телохранители выстроили нас в одну шеренгу, как шайку пятилетних, — отвечает он и подходит к нужной двери, — но мальчишка на это даже бровью не повёл. Окей. Вот прямо сейчас всё было очень плохо. Хёнджин прикинулся бы идиотом, если бы не понял, что это всё значит. Он был не первый день в этом бизнесе и знал, что если богачам что-то взбрело в голову — хочешь не хочешь — это придётся выполнить. И сейчас был тот самый случай, когда ни мнение, ни принципы, ни желания никто по ту сторону двери выслушивать не станет. И напряжённое молчание, оттуда шедшее и настораживающее чуть ли не до седых волос, отлично догадку эту подтверждало. — Ну что? — Шёпотом спрашивает парень, касаясь дверной ручки пальцами. Неощутимо подправив на его нижней губе помаду большим пальцем, словно на прощание, Хван кивает ему и с гордо вздёрнутым подбородком, насильно поборов страх, наконец-то заходит в комнату, в первые пару секунд смотря куда-то сквозь неё. Атмосфера в ней была, мягко говоря… удушающей. Свет горел не из всех возможных источников, и это погружало её в полумрак — достаточный для ощущения нарастающей тревоги, но не достаточный для того, чтобы скрыть лица всех в нём находящихся. В центре, как и предполагается, стройным рядом стояла вся нескромная коллекция Феликса (кроме мальчика-аристократа, будь он проклят), пока сам он отвлекал отца парня какими-то тихими, неразличимыми речами. И по одной только его жестикуляции Хёнджин чувствует, что Ли его предал. Недолго думая, он решает не вставать в ряд к остальным. Садясь на диван за ними, заранее подтянув в коленях брюки, Хван накидывает ногу на ногу и как можно спокойнее выдыхает носом скопившийся в груди кислород. Да. Он уже знал свой исход, но без боя сдаваться всё равно не собирался — как бы по-дурацки это не выглядело. Мальчишка, с которым, собственно, и пришли сюда, судя по всему, три телохранителя, стоял у стены напротив и держал руки в карманах. Лицо его ничего не отражало — лишь хитрые лисьи глаза сверкали говорящим блеском, что обладатель их здесь был за тем, чтобы на славу поживиться. Смотрел он строго на севшего перед ним Хёнджина. И Хёнджину это крайне не нравится. Он пробует избежать его стальной взгляд: незаинтересованно бежит зрачками по спинам перед ним, неясно зачем дважды насчитывая девятерых, после чего закидывает голову, упираясь макушкой в гладкую стену, и на мгновение прикрывает веки. Со стороны могло показаться, что он крайне всем происходящим утомлён, но на деле его сердце — ужасное, ужасное сердце — не давало ему свободного глотка воздуха, передавливая лёгкие. И вдруг в потоке этого хаоса переживаний Хёнджина осеняет мысль. Если всё это было изначально затеяно пришедшим парнем с целью проверить его характер, то ему сейчас было просто необходимо набраться силы духа, чтобы посмотреть ему в лицо. Медленно, почти расслабленно, продолжая чувствовать на себе его хитрый взгляд, Хван поднимает ресницы и всё-таки заглядывает в глаза неизвестному. И то ли это играет свою роль слабая освещённость, то ли нервы, но Хёнджин замечает, как его взгляд вдруг отсвёркивает чем-то, меняясь на мгновение, а потом вновь становится непроницаемым. Всё нутро от этого зрительного контакта охватывает кратковременный холод, забегающий в тело через макушку и выходящий через пальцы ног. — Ну что, сынок, ты присмотрел себе здесь кого-нибудь? — Обращается к нему отец самым ласковым на всём свете голосом и улыбается обворожительно. Хван наблюдает за мимикой парня завороженно: на вопрос своего папочки он растягивается в ухмылке и одним лишь подбородком подаётся вперёд, указывая в том направлении, в котором до этого смотрел. Люди перед Хёнджином пугливо расступаются, и теперь им двоим ничего не мешало друг на друга смотреть. «Три, — думает про себя Хван Хёнджин, когда мальчишка вальяжно указывает на него мизинцем с бриллиантовым кольцом, которое он на нём до этого не заметил, — на дух не переношу избалованных». Мир рушится в тот самый момент, когда комнату обдаёт восторженный голос мужчины, и осознание происходящего доходит до всех присутствующих в полной мере. — Феликс, поздравляю, Вам крайне повезло! Мой мальчик действительно долго искал, — активно пожимает он ему руку, — и это огромное счастье, что сегодня наконец-то всё сошлось. Искал? Кого? Шлюху на одну ночь? Неважно. Хёнджина не должно это волновать. — Придётся Вашему мальчику, — поднимается он с места, закладывая руки в карманы, и делает пару шагов вперёд, — поискать ещё. Сегодня я заказы не принимаю. — Какой строптивый, — смеётся тот весело, — мой сынок обожает таких. Замечательно! Я даже доплачу. — Вы, верно, не поняли, — паникует внутренне Хван, внешне лишь склоняя голову, — я сегодня не продаюсь. Ни за какие деньги. Феликс, скажи ему. Однако барон лишь крепче пожимает чужую большую руку в ответ и улыбается незабвенно. — Что ж! Ваш сын не пожалеет, Кристофер! Уж поверьте! — Феликс, — грубо цедит Хёнджин, чуть резче желаемого преодолевая расстояние между ними, и дёргает его за локоть, — что ты делаешь? Как ты смеешь?.. — Прости, Хвани, но ты продан, — Ли поднимает на него свои большие блестящие глаза и ненадолго сжимает ободрительно плечо. — Навсегда. Не переживай, я честно перечислю половину суммы на счёт твоей матери. — Феликс, — тихо, скорее в отчаянии мелет Хван. — Спасибо, что так долго работал у меня, Хвани, но на этом наши пути расходятся. Всего доброго тебе и… прощай. Это просто… не могло быть взаправду. Хёнджин по-настоящему не верит собственной удаче. Всё что угодно могло произойти с ним, но только не это и не сегодня. Как такое вообще может быть? Он оглядывается на неподвижно стоящего парня и не может стереть ощущение собственной никчёмности, какое тот за столь короткое время поселяет в нём. Ухмылка так и не сошла с его лисьего лица, а в глазах, кажется, добавилось надменности. Безжалостный, твёрдый, беспринципный — эталон всех избалованных. В нём не было живого. Мотнув головой, он выпроваживает из комнаты всех до одного и, когда они остаются с Хваном вдвоём, подзывает его к себе двумя пальцами, словно собаку. Жест совсем обескураживающий, присущий всем хозяевам. Вот только Хван Хёнджин всегда был непокорным человеком, и парню стоило это сразу уяснить. Он не собирался играть по его правилам, и именно по этой причине не трогается с места; сейчас было делом гордости показать ему свой характер, и того, кажется, это лишь веселит. Он повторяет свой жест, наблюдая за Хёнджином не моргающими, выжидающими глазами, под натиском которых выиграть, оказывается, не так-то просто. Поэтому, сдавшись, Хван всё-таки подходит к нему с откровенно выраженной неохотой, не отказывая себе в удовольствии хотя бы словесно показать свой характер, раз невербально сделать это у него не получилось. В конце концов, эта сцена противостояния должна была развернуться совсем иначе между ними. — Немой, что ли? — Хамит он, оказываясь напротив. — Языком пользоваться не умеешь? Научить? Хлопок — его щёку мгновенно ошпаривает пощёчина. Сердце предательски пропускает удар. Так с Хван Хёнджином ещё не смел обращаться никто. Он смотрит злобными глазами на своего потенциального истязателя и даже не думает заткнуться — если его жест означал именно это. — Мерзкий избалованный мальчишка. Тот ухмыляется вновь. Ему явно доставляло всё происходящее удовольствие. Его рука тянется во внутренний карман пиджака, откуда с парящей лёгкостью достаёт складной перочинный нож. Хёнджин сразу отличает его от всех остальных — он наградной и литый из особого сплава. Такие бывают только у двух категорий людей: у комиссаров и мафиозников. Мальчишка на комиссара не тянул явно. Нажатием кнопки лезвие быстро оказывается у горла Хвана. Остриём оно утыкается ровно в артерию — надави — хлынет кровь — мгновенная смерть. И это почти пугает. Вот только навряд ли с Хёнджином расправятся так быстро, если вообще планируют; это глупо, уж явно не за убийство заплатили эти люди такую большую цену. Поэтому теперь очередь Хван Хёнджина — откровенно ухмыляться. Он закидывает голову нахально, поднимая руки, будто признаёт вину, когда по его коже ведут холодным металлом, очерчивая кадык, и постепенно спускаются ниже — к левой ключице. Лезвие проходится вдоль всей кости, пока не упирается в ткань хлопковой блузы и не начинает спускаться вдоль кромки ниже — к груди, оттягивая в какой-то момент одежду и проскальзывая к соску, ненавязчиво тот очерчивая самым-самым кончиком, и после — остриё резко поднимается наверх, чтобы замереть прямо под ямкой шеи. На нож даже не приходится давить — оружие в руках парня лежит уверенно — он оставляет на теле Хёнджина тонкую царапину, из которой едва проступает кровь. Хван морщится, когда осознание произошедшего доходит до него, и смотрит с примесью неверия, как парень собирает мелкие капли с его кожи большим пальцем, которые тут же слизывает, проводя подушечкой по своей нижней влажной губе. Жест предупредительный, Хёнджин не тупой — понимает прекрасно. И парень, судя по всему, реально немой. Он упирается ножом ему в поясницу, направляя к выходу, и прячет после этого его себе обратно за пазуху, ступая следом. Перед дверью они оба замирают. Новый хозяин слишком близко — дышит в самый затылок, обдавая кожу у роста волос жаром. Он тянет пальцы к дверной ручке и наклоняется из-за этого чуть по-диагонали, отчего его грудь легонько касается спины Хёнджина, пуская по всему его телу колющий ток. И это совершенно не то ощущение, которое хочется испытывать к незнакомцу, но внутренне Хвану приходится повержено признаться, что ему нравится, как его организм реагирует на этого человека. Тот от такой близости лишь усмехается. — Очаровательная лента, — раздаётся его спокойный, вкрадчивый голос у самого уха, заставляя Хёнджина вздрогнуть. — Интересно, как хорошо она будет смотреться на твоей шее. Его длинные пальцы поворачивают ручку, распахивая дверь, после чего расправляются, жестом приглашая выйти первым, и Хван, будто отмер, побледнев сильнее, чем тогда в зале, делает неуверенный шаг вперёд, чувствуя, как чужая рука мягко направляет его под поясницу по лестнице вниз. Сердце колотится где-то в висках, и сложно сообразить, как теперь стоит себя вести. На них обращены десятки взглядов, а тишина в заведении будто стала ещё более невыносимой, чем была до этого. Они проходят мимо любимого зеркала Хёнджина, на которое тот не смеет поднять свой взор. «Раз, — думает он, — я всегда слишком дорого себя оценивал и потому — поплатился».