Brothel, cinema and casino

За рулём травянистого оттенка машины, дверь на переднее сидение которой Хёнджину открывает телохранитель, сидел так и не представившийся ему парень. Его, стало быть, новый хозяин. Хозяин, слишком многое о себе, судя по всему, думающий. Хван неприязненно ведёт плечом, когда дорогая иномарка двигается с места, и провожает взглядом бордель в гадком ощущении, будто покидает отчий дом. Признавать не хотелось, но ему было горько. И горечь эта была связана больше с фактом измены, конечно, а не с тем, что его увозили из места, которому он честно отдал три года своей жизни. Возможно, ему не стоило чувствовать себя так. Секс-индустрия не стала чище за то время, пока он работал в ней, и с самого начала, наверное, не было никаких правил, которые могли бы его от чего бы то ни было защитить. Феликс вёлся на них, чтобы удовлетворять капризный характер своего самого ходового мальчика, и никогда, на самом деле, их не уважал. И плевать ему было с высокой колокольни, когда у Хвана были нерабочие дни; стоило речи зайти о крупной сумме денег, как его руки развязались и вспорхнули в прощальном жесте. И вот именно эта горечь сейчас так неприятно саднила горло, текла по венам, отравляя собой сердце. Горечью прощания её даже приблизительно нельзя было назвать. Это была горечь предательства. Руки обхватывают тонкое скрутившееся на сидении тело как-то сами собой. Хёнджину, по правде говоря, хотелось плакать. Куда его везут? Что с ним теперь будет? Как к нему будут относиться? Какая опасность его ждёт? Сможет ли выбраться оттуда, если поймёт, что его жизни что-либо угрожает? И что… из себя представляет этот парень слева? Он переводит на него взгляд и быстро-быстро оценивает своими зоркими глазами. Молодой, статный, роскошно одетый и, стоило в этом честно признаться самому себе сразу, вызывающе красивый. Необычный разрез глаз привлекал к себе особенное внимание, и Хёнджин сглатывает, когда вспоминает, как эти глаза впились в него, когда он переступил порог той проклятой вип-комнаты. Наверное, тогда было понятно всё с самого начала. Совершенно очевидно, что этот человек приехал конкретно за ним, а всех в комнате собрал ради развлечения или потехи собственного эго. Люди с непроницаемыми выражениями лиц всегда знают, чего хотят от жизни, и было бы странно, не понимай он, зачем это делает. Задумавшись, Хёнджин отворачивается к своему окну и заново прокручивает в голове события прошедшего вечера. В своём анализе он явно что-то упускал. Приходится нахмурить брови, чтобы вспомнить момент прибытия всех пятерых в их бордель — перепсиховал он тогда знатно. И точно — Хван действительно кое-что в порыве своей паники в тот момент упустил. Телохранители с тем бугаём — кажется, Кристофером, — зашли в помещение как в первый раз — зрачки бегали по стенам, изучая незнакомую площадку: бордель у Феликса отделан аляписто — волей-неволей пялиться будешь. А вот избалованный мальчишка, будь он проклят, с помещением был явно знаком — совершенно не удивился, когда попал внутрь, хотя удивлялись такому разнообразию обычно все. Может быть, правда, он был психопатом, и второе предположение, в связи со всеми новыми обстоятельствами, исключать тоже было нельзя, однако… Однако тот его переменившийся на мгновение взгляд… Нет, у психопатов так не меняется выражение лица. И стало оно таковым явно не из-за освещения и не на фоне нервозности Хвана: лицо этого парня тогда действительно отсверкнуло чем-то. И сейчас Хёнджин был практически на сто процентов уверен, что этим чем-то было кратковременное удивление. Он отвлекается от размышлений, когда понимает по мелькающим мимо станциям метро направление, в котором его везли, и бежит глазами вслед за ними. И хотя вечерний город бежал перед его глазами слишком быстро, Хван Хёнджин позволяет себе посмотреть на него с жадностью, запомнить, впитать в себя каждой частичкой, чтобы рисовать под веками одинокими ночами. Вероятно, возможность увидеть столицу с такого ракурса была для него сейчас последней, так что ценность этого момента возрастала с каждым преодолённым в сторону эстакады, ведущей в пригород, метром. На светофоре перед ней они останавливаются, и горло Хёнджина сводит практически невыносимая оскомина — мгновение, и из его глаз польются слёзы, его губы затряслись. Но вдруг на его плечи падает чужой пиджак, перебивая секундной давности желание пуститься в плач, и Хван от такой неожиданности отвлекается. Он кутается в него, только сейчас осознавая, что всё его тело неизвестно сколько времени ходило дрожью, и переводит взгляд на сидящего за рулём, оставшегося в кремовой рубашке, под которой распознавались очертания бельевой майки. — Меня зовут Ян Чонин, — вкрадчивым голосом проговаривает он, включая поворотник, — хотя обращаются ко мне чаще только по фамилии. Имей это в виду. Приходится сглотнуть вновь. На сей раз, правда, в осознании, каким упущением человечества было слышать голос Чонина столь… редко. Создавалось впечатление, что он им вообще не пользовался, намеренно, будто бы, выдавая себя за немого. Машина делает крутой разворот, и вот они двигаются в противоположную от эстакады сторону; брови Хёнджина взлетают от этого наверх в недоумении, и он аж вскидывается весь на сидении, неверяще вглядываясь в направление движения. Губы Яна от этого трогает уже знакомая ухмылка. Это не остаётся в глазах Хвана упущенным. Он и сам усмехается такой своей до глупости очевидной реакции. Едут они так недолго и сворачивают практически сразу, проезжая пару кварталов и заруливая в сторону клубных домов. Хёнджин никогда не был в этом районе, но слышал, что квартиры здесь после реорганизации транспортной инфраструктуры подорожали в несколько раз, делая владельцев без пяти минут долларовыми миллионерами. Ему было даже жаль, что в нём никогда не было вот этой предпринимательской жилки — знал бы, что так случится, купил бы здесь в своё время долю и ушёл бы из злосчастного борделя, зажил бы светской жизнью… …и не ехал бы сейчас в одной машине с парнем из категории, которую на дух не переносил. Он вздыхает и надувает на самого себя губы в обиде. Возможно, ему не стоило хамить Чонину. Неизвестно теперь, как он к нему будет за это относиться; хотелось верить, что новоиспечённый хозяин не был злопамятным и что его нравоучение уже состоялось — отметина под ключицами до сих пор неприятно чесалась, прямо как кошкина царапка, против воли напоминая о себе. Что ж, Ян явно был не из тех, кто любил людей с длинными языками и сам, как стало уже ясно, был не из болтливого числа. Впрочем, где говорливых вообще любят? Хёнджин смеётся про себя. Парочка его клиентов обожала его нескончаемую болтовню после секса и даже доплачивала за это. Здесь много разглагольствовать ему точно не дадут. На подземном паркинге пустынно. Чонин глушит мотор, но вылезать из машины не торопится. Складывает руки в карманы брюк, чуть съезжая по коричневому сидению вниз и упирается взглядом в бетонную стену перед собой. Хёнджин, сердце которого и так зашлось от прибытия в незнакомое место в беспокойном ритме, теряется от такого жеста лишь ещё сильнее. Ян… что-то от него хотел? Чего-то ждал? О чём-то думал? Осознание, что теперь Хвану придётся научиться распознавать тона настроения этого безмолвного человека, обжигает его вдруг особенно сильно. И хорошо, наверное, что делает оно это прямо сейчас. Ведь чем быстрее он это научится делать, тем скорее, очевидно, сможет сберечь свою всё ещё дорогую задницу. Он протягивает ему пиджак на пробу — уж совсем это как-то не по-джентельменски получается: сначала дал — теперь требует вернуть. Однако жест Хёнджина встречается Яном с нескрываемым смешком, и он переводит свой потешающийся взгляд на Хёнджина, прижимающего верхнюю одежду обратно к своей груди. Что нужно было сейчас сделать? Хван чувствовал себя неопытной девчонкой на своём самом первом порно-кастинге и таращился на всё не сводящего с него взгляда Чонина испуганно из-под бровей. Сердце у него пусть больше не билось беспокойно, однако нутром он теперь чувствовал от этой непонятной паузы неуверенность, будто его снова проверяли. А дальше происходит практически невероятное: Ян, словно актёр, плавно сменивший выражение своих глаз с высмеивающего на умилительное, мягко вытягивает свою ладонь из брюк и заправляет Хёнджину, не посмевшему себе дёрнуться с места, выбившуюся прядь волос за ухо. И Хван ненавидит это, но ещё ни один человек на этой грёбаной планете не заправлял ему так его пряди за уши. Это неправильно. Так не должно быть. Однако в этом маленьком жесте проскальзывает столько нежности, что Хёнджин готов от неё задохнуться; ему кажется вдруг, что никто и никогда за последние годы не касался его так трепетно и беспошло. Так, словно всё это действительно имело какой-то неочевидный смысл. И молчание Ян Чонина его не пугает вообще-то. Хван отыскивает это понимание внутри себя внезапно, когда тот убирает свою руку и открывает дверь, выходя из машины. Оно настораживает — да, побуждает быть осмотрительным и аккуратным, но оно не пугает. А когда с его стороны открывается дверь, Хёнджин даже ловит себя на том, что ему любопытно узнать этого человека ближе. Чонин подаёт ему свою ладонь. И Хван неуверенно, но берётся за неё, кончиками пальцев ощущая бархат чужой кожи. Разве у злых людей бывают такие руки, которые не хочется выпускать из своих?.. Вместе они поднимаются в просторную квартиру со свежим ремонтом. Неуклюже, но помещение было заставлено предметами уюта: вазами, нетронутыми свечами, книгами самых разных изданий, не впопад подобранными светильниками… Хёнджин прямо в чужом пиджаке идёт по коридору, ведя пальцами по чуть шершавой стене, то и дело отмечая, что интерьер будто бы намеренно пытался… подобраться под него. И отделаться из-за этого от впечатления, будто его привезли показывать его квартиру, было слишком тяжело. А затем, когда они в тишине доходят до спальни, сердце падает в пятки склизкой субстанцией, словно хулиганская игрушка-лизун, и Хёнджину приходится пару раз проморгаться, чтобы поверить в реальность происходящего. Комната была обставлена именно так, как ему когда-то и хотелось. Бежево-белыми тонами было заполнено всё пространство: от обоев до пледа, лежащего на постели. Светлая деревянная мебель придавала помещению уюта и приятно контрастировала с современными решениями: раздвижные дверцы шкафа-депо обращали на себя особенное внимание. Хван тянется к нему непроизвольно и открывает с дрожью, с трудом признавая тот факт, что тот был забит доверху вещами в том стиле, в котором он и носил. Он таращится из-за этого на Чонина, явно довольного произведённым эффектом, и больше не смеет держать в себе слова. — Эта шутка зашла слишком далеко. — Отчего же? — Довольно тянет тот, явно настроенный на диалог. — Единственное, чего здесь не хватает — это лент для твоих волос. Хёнджин смеётся, закидывая голову. Звонко-звонко, словно услышал самый лучший в своей жизни анекдот, и упирается одной рукой в бок, когда успокаивается, другой неясно окидывая помещение. — И что дальше? Конура есть — где цепи? Думаешь, не понимаю, что я здесь навсегда? — Он хлопает дверцей шкафа, небрежно толкая её. — Или дорогому щенку — дорогой ошейник с поводком? — Строптивый, у меня нет намерения тебя ломать. Успокойся. Ты не пленный здесь. Ян смотрит на него, чуть сузив глаза, но беззлобно, скорее внимательно и замолкает ненадолго. — Здесь ты свободен, Хёнджин. Ток прошибает затылок, когда Чонин называет его имя, и холод бежит по губам. Сила голоса, которой обладал этот человек, выбивала из лёгких воздух и вытаскивала из головы все мысли — ему хотелось неосознанно верить. Однако Хван за последние три года своей жизни повидал достаточно подобных людей. Пустословы и обидчики, для них было особенным наслаждением нападать тогда, когда доверчивый ждал этого от них меньше всего. Самая опасная категория людей. Встряхнув волосами, он отгоняет от себя это обволакивающее ощущение поддельной заботы, и взгляд его становится очень резким, совсем не сравнимым со взглядом Чонина, всего лишь продолжающим изучать его. Но даже в этой внимательности читалось что-то другое, прежде Хёнджину не встречающееся — любопытное, чарующее, но он упускает это в тот момент, когда Ян открывает соседнюю дверцу шкафа и достаёт оттуда заранее приготовленный комплект одежды. — Переодевайся, — командует он, бросая рубашку с брюками и бельём на кровать, а затем понижает голос. — Полностью. Мы едем в кино. Хван смотрит на брошенные Яном шмотки презрительно и не верит собственным ушам. Куда-куда они едут? В кино? Не болен ли этот парень часом? — Объяснись, — требует Хёнджин, сводя руки на груди в крепкий замок и замечает на чужом лице тень недоумения. — Я кукла — ты мой кукловод? Ты богатый мальчик — я твоё красивое украшение на закрытой вечеринке? Говоришь, что я свободен, но какая у всего происходящего реальная схема? Желваки на челюсти Чонина от такой интонации передёргиваются единожды — выглядит действительно агрессивно, и маленький пугливый хорёк внутри Хван Хёнджина практически издаёт трусливый скулёж, вот только на фоне злости в поведении Яна проскакивает нечто совсем другое — очень возбуждающее — Хёнджин тащится. Когда он оказывается к нему настолько близко, что носом чуть ли не касается вздёрнутого подбородка, их разница в росте Хвана по-настоящему умиляет — до него будто бы только сейчас доходит это осознание. — Капризный и подозрительный, прямо как и было завещано, — будто сверяясь с воображаемой описью, цедит Ян. — Излишки профессии, — язвит на это Хван. — Не вижу ни одной видимой причины, чтобы переодеваться. Я выгляжу превосходно. — От тебя воняет, — шелестящим голосом проговаривает Ян Чонин, пугая, — этим проклятым борделем и непереносимо сладким парфюмом. Было бы время — я бы запихнул тебя целиком под душ, хотя… — его пальцы крепко цепляются за рюши на блузе Хёнджина, и лицо оказывается к груди настолько близко, что у Хвана натурально перехватывает от этого дыхание; Чонин принюхивается. — Ну точно. Флюиды. Не на коже — на одежде. Он отстраняется, но не намного — расстояние такое, что вполне можно было бы мазнуть по шее губами, однако заместо этого Ян крадётся взглядом по жилке от ключицы и замирает, когда сталкивается с чужим. Пусть ростом ниже — умом и характером он превосходил Хёнджина на три версты. — Специально брызгаешь на ткань — сам не переносишь этот запах. После рабочей ночи закидываешь тряпки в стирку. Чувствуешь себя так чище. Простой, но действенный психологический приём. Кадык Хвана опускается по шее медленно вниз. Он сглатывает комок слёз и поджимает губы, с тревогой чувствуя, как бьётся его пульс и как краснеют глаза от чужих метких слов. Молчит. Ему нечего ответить. — Не надо, — глаза Чонина становятся добрыми, большим пальцем он касается нижней губы Хёнджина, как бы выправляя, массирует, пробуя угомонить предательскую дрожь, — не стыдись этого. Пытаться себя защитить — не унижение. Ты всё делал правильно. Оттолкнуть нечто инородное от себя кажется Хвану правильным, но его руки дрожат невыносимо, когда он пытается поднять их, и характер, который он так старательно выстраивал все последние годы, ломается под этими тёплыми пальцами, взглядом и невероятной цепкостью разума, столь быстро выстроившего логическую цепочку. Чонин ведёт по его щеке, которую ударил прежде, ласковой раскрытой ладонью, и Хёнджин выпутывается из-под неё, чувствуя, как кожу обдаёт неприятный холодок. — Не тебе меня хвалить. И не тебе меня судить. Заговариваешь зубы, но я наслушался подобных тебе: ваши слова — лишь талантливый морок эмпатии, они ничего не стоят. В конце концов ты просто выебешь меня, и на том твоя, как и их, доброта закончится. Он скидывает с себя пиджак Яна прямо на пол и принимается быстро вытаскивать пуговички из петель на блузе, пока не доходит до брюк и не подхватывает ткань по бокам, чтобы выдернуть ту из-под пояса. Чонин кладёт свои ладони на его напряжённые руки мягко, не сводя глаз с глаз. — Выебать тебя звучит действительно прельстительно, но я сделаю это только тогда, когда ты будешь готов. — И снова это, — злится Хёнджин. — Ни за что не поверю, что тебя волнует моя готовность! — Он сводит брови к переносице и, подумав лишь мгновение, перехватывает руки Яна, перекладывая их себе на талию — прямо под блузу. — Сделай это сейчас. Движение туловищем вперёд — Хван подаётся к чужой шее, чтобы накрыть ту губами, но Чонин уворачивается с очевидным отвращением на лице. Его руки на боках кажутся чем-то эфемерным, почти фантомным — в них нет призыва к эротике, и лежат они там всё равно что безучастно и лишь потому, что их туда положили. — Лжёшь мне — ладно, но ты себе хотя бы не лги, — говорит Ян холодно. — Наш разговор на этом закончен. Голоса моего сегодня ты больше не услышишь. Он опускается на корточки — прямо к стопам Хёнджина, чтобы вытащить из карманов пиджака все свои вещи. — Ты манипулировать мной удумал? — Раздосадовано выпаливает Хван. — Ты не ответил на мой вопрос, Ян Чонин. Напомню, я спросил тебя про схему происходящих событий, — не унимался он, пока парень под его ногами распихивал по карманам всё необходимое. — Я не просил себя поучать и… Кончик ножа утыкается ему под самое горло, когда Чонин поднимается. В его глазах — сталь, не более. Точно такая же, какая была, когда они столкнулись взглядами впервые. Он не шутил. Больше разговаривать он не собирался. Отходя на шаг, Ян указывает лезвием на одежду, брошенную им же на постель, и разворачивается, чтобы выйти. — Мерзкий избалованный мальчишка, — повторяет свою фразу Хёнджин довольно отчётливо и раздражённо выдёргивает блузу из брюк. Чонин на неё не реагирует. Его силуэт исчезает в темноте коридора.

○

Двойной воротник чёрной холёной рубашки сдавливает горло невыносимо — Хван Хёнджин сердито расстёгивает две верхние пуговицы и проходится двумя пальцами под швом, пробуя тот растянуть. Ему не нравится место, в которое Ян Чонин его притащил. Он озирается по сторонам просторного фойе и всматривается в висящие на стенах афиши. Кажется, ему не доводилось ходить в кино все последние три года. С тех пор, как начал работать в борделе Феликса, Хёнджин совсем позабыл, что жизнь умела быть другой, и сейчас среди всех этих ярких вывесок, он чувствовал себя чужим. Подобные ему люди привыкли из разнообразия видеть разве что номера отелей, максимум — цифры, поступающие на счёт, но уж точно не отфотошопленные лица актёров. — Поверить не могу, — бубнит он около билетёра, смотря на самую большую афишу за стеклом, — давно корейские продюсеры решили, что Со Ингук похож на Гон Ю? Или «Корабль в Пусан» — это не продолжение «Поезда в Пусан»?.. Женщина, проверяющая их пригласительные, вскидывает на Хёнджина настолько говорящий взгляд, что по одному нему становится ясно, что он сморозил только что какую-то чушь. Но а как ещё на это название реагировать? К тому же, «Поезд в Пусан» Хван смотрел ещё будучи школьником, а режиссёры как раз берут лет так пять на перерыв между частями… Да чего она так пристально на него пялится, ну? Возникшее промедление нарушает Чонин лёгким покашливанием в кулак и носом указывает на серебристый конверт в её руках. — Пойдёмте, — говорит она оторопело, — вам в другой зал. Их провожают в соседнее фойе, плотной линией окружённое телохранителями. Пол, словно шахматная доска, высокие мраморные столики, шныряющие туда-сюда с подносами бармены, высокие вазы с цветами, двухэтажные люстры, светский гам, дорого одетые люди — встреча была в самом разгаре. Хван поглядывает в сторону Чонина, лицо которого не отражало ничего, кроме смиренной скуки, и бежит глазами по гостям, которые, завидев их пару, тут же принялись друг с другом перешёптываться. Не то чтобы Хёнджин переживал, что о нём подумают в обществе, но он впервые ловит себя на том, что никогда толком и не задумывался о своей ориентации до этого. Быть рядом с мужчиной было ему привычно, и к своему стыду ласку женских рук он совершенно не помнил. Женщины в принципе редко снимали его, а если снимали, то Хван почти никогда не знал, что с ними нужно было делать: технология, казалось бы, должна была быть той же, но он всегда терялся, когда видел их нагие тела. Он смотрит на Ян Чонина вновь. Как хорошо, что он был всё-таки мужчиной. Когда к ним подходит относительно пожилая пара, они оба держат бокалы шампанского в руках: Чонин сам взял с подноса два и протянул один в руки Хёнджину. Тот хотел сказать, что на работе не пьёт, но почему-то осёкся — с сегодняшнего дня как-никак обстоятельства его жизни были другими, да и странно бы это, наверное, прозвучало. — Ян, дорогой, — говорит женщина добродушно, — как хорошо, что ты всё-таки сегодня пришёл, — она придерживает его за локоть, пока тот улыбается ей вежливо и учтиво. — Жаль, что отец не смог. Он очень хотел увидеть одну из сегодняшних короткометражек, — говорит её, по всей видимости, седовласый муж как-то слишком грустно и ловит ответный грустный взгляд Чонина, — он даже просил меня перевести её пару лет назад. Хван едва удерживается от того, чтобы недоуменно почесать свой висок. Что за похоронный тон? Отец Яна жив-здоров и очень даже, судя по телосложению, неплохо себя чувствует. Они видели его буквально пару часов назад. — А это, — переводит женщина взгляд на Хёнджина, пробуя подобрать наиболее аккуратные слова, — твой... сегодняшний… спутник? Ох, лучше ей не знать, кто такой Хван Хёнджин на самом деле. — Милая, — осекает её муж, — ты же знаешь, как быстро сейчас меняется мир. Не лезь. Он обнимает её за плечи очень нежно и отводит назад. Чонин смотрит на них обоих с теплом. Взгляд у него мягкий, и становится ясным благодаря этому, как хорошо он к ним относится. Наверное, эти люди были близкими друзьями его отца в прошлом — это самое очевидное предположение, какое приходит Хёнджину на ум, но тон их был, конечно… Лёгкая трель будто школьного звонка оповещает всех о необходимости пройти в зал, и пара, кивнув на прощание, двигается в сторону первых больших дверей. Ян, взглянув на недопитое шампанское в бокале Хвана, ставит на ближайший столик нетронутое своё и тёплой ладонью притягивает Хёнджина к себе за поясницу в защитном жесте, уберегая от мимо проходящих людей. И снова это. Снова он делает что-то такое, что ставит под вопрос всё происходящее между ними и что заставляет Хвана почувствовать себя рядом с ним уязвимым. Как ему бороться с этим? Так ведь не должно быть. Ему не нравится это. Нет ни одной видимой причины, чтобы поддаваться этим прикосновениям, но тело, вопреки всем законам логики, всё равно поддаётся, будто знает больше, чем следует знать разуму. И хотя Хёнджин всегда следовал трём заповедям, последней из которых была непереносимость избалованных парней, он сомневается теперь, что Ян Чонин на самом деле был так избалован, как показался ему на первый взгляд. Всё начинало путаться. Хван раздражённо хлопает бокалом о столешницу от этого, выпуская тот из руки. В действии этом исключительно детская импульсивность — он всегда заводился с пол оборота, и Чонин, будто зная об этом, никак на такую выходку не реагирует, лишь мягкой рукой, как тогда в борделе, направляет его в сторону третьего зала, на входе в который над ними приподнимают чёрные тяжёлые шторы. И Хёнджин, опять-таки по-детски, переключает своё внимание мгновенно — едва удерживается от того, чтобы присвистнуть, и делает два длинных шага вперёд, отрываясь от Яна, чтобы рассмотреть помещение лучше. Ладно. Если это был кинотеатр, то Хван Хёнджин, вероятно, был сейчас эскортником чеболя, не меньше. Как и предполагается, экран был по-настоящему огромным, но вот места перед ним — совершенно иными. Первое, за что хватается взгляд, — это полукруглые пурпурные диванчики, рассчитанные на двоих человек, и чересчур уж далеко друг от друга расставленные: мало того, что в шахматном порядке, так ещё и по два в ряд. Перед ними были такие же мраморные столики, что и в фойе, только в два раза ниже и в диаметре меньше. Напрочь позабыв, что Чонин объявил ему молчанку, Хёнджин, слишком всем этим заворожённый, не удерживается от вопроса. — Куда сядем?.. Он осекается, когда наконец вспоминает, с каким человеком сюда пришёл, и надувает в обиде губы, позабыв вновь, что Ян прекрасно умел разговаривать без слов. И пожалуй именно этот факт гонит по кисти Хёнджина мурашки, а не тот, как нежно Чонин берёт его за руку и подводит к крайнему сверху у противоположной от входа стены месту, куда и приглашает сесть жестом. Хван устраивается слева, накидывая ногу на ногу, и с улыбкой замечает, что его колени практически доходили до уровня столика, в отличие от Яна, кажущегося сейчас на его фоне ещё меньше, чем был до этого. Руки их лежали на расписанной обивке не соприкасаясь, и почему-то от мысли, что им сидеть теперь вот так неизвестно сколько — Хёнджину становится труднее дышать. Вместе с погасшим в зале светом пальцы его левой руки нервозно расстёгивают очередную пуговицу на рубашке, однако дышать от этого ему легче не становится. Ни спустя минуту, ни спустя две, ни спустя даже пол фильма, картинки которого пробежали перед глазами как-то слишком уж никло. Ян Чонин, по всей видимости находящийся в том же напряжении, решается первым его нарушить и подушечками пальцев касается ногтя на мизинце Хёнджина, что кажется тому сначала невинной случайностью. Однако подозрения эти развеиваются вскоре, когда уже знакомые пальцы касаются его мизинца вновь, медленно-медленно перебираясь по фалангам к указательному пальцу, на котором очерчивают костяшку, и пропадают, когда ложатся безучастно рядом. Господи, прости. Хвану не то что становится от этого труднее дышать, он забывает, как это делается вовсе. Прикосновения Чонина призрачны и нежны, и Хёнджин не верит, но впервые в жизни он, кажется, переживает, насколько хорошо рядом с кем бы то ни было выглядит. Желание понравиться кому-либо не было раньше настолько навязчивым, насколько оно было таковым сейчас, и к ужасу — громадному и великому — нравиться Яну в качестве хорошей проститутки хотелось ему меньше всего. Картинка фильма бежит перед зрачками, но Хван теряет её сюжетную нить. Его пальцы горят, и он, словно пятнадцатилетняя девчонка, практически с надеждой заламывает брови в ожидании, когда Чонин коснётся его вот так ещё раз. Но тот сидел смирно. В его глазах мелькали цветные отблески с экрана, грудь поднималась размеренно, но руку — ту самую — он не убирал. Тоже, по всей видимости, ждал. Хёнджин ведёт своей ладонью вбок на пробу. В нём что-то рушится, когда он находит пальцы Яна. И неважно вовсе, что это из динамиков идёт какой-то кратковременный грохот, быстро сменяющийся грустной однотипной музыкой. Важно, что чужая кожа — это и впрямь олицетворение слова «бархат», такая, какой и хочется касаться до конца своих дней — вновь и вновь, вновь и вновь, пока тело не лишится осязания. Хван Хёнджин не умеет трогать так, как умеет Чонин, но сейчас он действительно старается уподобиться ему хотя бы на сколько-нибудь. Его пальцы неуверенно бегут по крупным костяшкам и интуитивно принимаются рисовать незамысловатые узоры на тыльной стороне его ладони, подкрадываясь к углублению у большого пальца и пробуя забраться под него. И Ян доверчиво переворачивает свою кисть, держа её расслабленной и распахнутой специально для него. Хёнджин ногтем скользит по ярко выраженной линии жизни, а когда подбирается к её концу, убирает свою руку, кладя рядом. Ну какая же глупая и до щенячьего сладкая игра!.. Разве таким не занимаются только школьники?.. Чонин не заставляет себя долго ждать. Он переворачивает руку Хёнджина почти сразу, укладывая раскрытой ладонью вверх, и ведёт по ней четырьмя пальцами с едва ощутимым нажимом, вплетая их в ямки на мгновение, которого хватает Хвану для того, чтобы ответить тем же, скрепить их пальцы между собой в замок, приподнять ненамного и на весу пройтись большим пальцем по кисти, скользнуть под рукав рубашки и пробежаться у его кромки по коже ногтем, потому что знает — это щекотно. И беззвучный хохот Чонина служит тому самым лучшим подтверждением. К тому моменту, как между их пальцами завязывается нешуточная борьба, первый фильм заканчивается, и по экрану бегут мелкие титры. Они оба не уверены, но кажется, сюжет в нём был построен вокруг любви.

○

Вторая и третья картины были совсем короткими, буквально минут по пятнадцать каждая, и в обеих речь шла про принятие себя. Озвучка на корейский была замечательной, и Хёнджину удаётся даже в паре мест понять скандинавский юмор. После первого фильма они с Чонином больше намеренно не касались друг друга. Наверное, какая-то из этих двух короткометражек была переведена по просьбе его отца, потому что смотрел он их не моргающими глазами: впитывал, о чём шла речь в сложных диалогах, и реагировал на все повороты сюжета с неподдельной живостью. Однако на четвёртом, очевидно затянувшемся фильме, его настрой сильно меняется, и лицо становится чересчур уж скучающим. Он даже зевает пару раз, передавая это, как цепную реакцию, и рядом с ним сидящему Хёнджину. Время, судя по биологическим часам, уверенно двигалось к полуночи, а герои на экране даже не шевелились в сторону поцелуя. Сидя друг против друга, они заунывно читали стихотворения, которые корейцы даже не стали озвучивать, проведя снизу строчку субтитров. Хвану, как и Яну, быстро надоедает их читать. Играть друг с другом им тоже больше не хотелось. Чонин укладывает свой локоть на спинку дивана и упирается щекой в ладонь, не сводя скучающего взгляда с экрана. Такой милый. Разве этот человек тянул на кого-то избалованного? Характер, может быть, у него и впрямь был упрямым, но сам он, как и любой человек на земле, явно нуждался в тепле. Да и давно известно не понаслышке: чем холоднее человек снаружи, тем отчаяннее он просит любви. И пусть холод Чонина — это, скорее, невидимый щит — что-то напускное, было заметно по нему, что он залюбленный сын. Отец его обожал. Хван вспоминает, как на выходе из борделя, он умильно теребил ему щёку и кудахтал, словно мать-наседка, чтобы Ян был по дороге осторожным и вёл машину внимательно. И Чонин возможно даже самому себе в этом никогда не признается, но под чужим вниманием он млел практически очевидно и становился очень мягким. И Хван почему-то от этой мысли тает. Сглотнув, он укладывает ему руку на бедро и с наслаждением замечает, как Чонин от этого вздрагивает, медленно переводя непонимающий взгляд с экрана на Хёнджина, глаза которого заиграли неясным ему огнём. Он тянется смахнуть с себя его пальцы, но Хван сжимает те лишь крепче, нащупывая благодаря этому край боксеров, который тут же обрисовывает с самой нахальной на всём свете улыбкой. Кое в чём он был и впрямь особенно хорош. Выпрямляя руку в локте, Ян цепляется за острое плечо, коротким взмахом головы показывая, что ему стоит остановиться, но не учитывает, правда, один маленький нюанс. Бойся Хван Хёнджина, если он что-то задумал. Раскрытой ладонью с растопыренными пальцами, он проходится по ширинке чуть грубо, кладя руку на впалый живот — прямо к поясу брюк, прокрадываясь в щелку между пуговицами под ткань рубашки, разочарованно натыкаясь на бельевую майку, о которой совсем позабыл. Пальцы на его плече ощущаются агрессивнее, и Хвана это, если честно, только раззадоривает: резким движением он ныряет под брюки, вытаскивая оттуда майку вместе с рубашкой, нижнюю пуговицу которой без затруднения расстёгивает пальцами другой своей руки, и укладывает ладонь на голый теперь живот. Лицо Ян Чонина — вот настоящее кино. Спектр эмоций, который бежит где-то под его ресницами, не смог бы зафиксировать даже самый опытный оператор. Хёнджин действительно этим наслаждается. Сильнее этого он наслаждается только тем, как Чонин перепуганно хватает его за пальцы, когда те доходят до молнии. Нагибаясь к нему, Хван произносит мокро в самое ухо. — Лучше бы тебе не сопротивляться, Ян Чонин. И целует в шею. Очень влажно. Так, как умеет лучше всего, ловя оторопелый вдох и чувствуя, как сильнее прежнего его хватают за плечо и руку. Ну что ж. Не нравится так — Хван Хёнджин прекрасно умеет по-другому. Плавной волной он сползает с дивана на пол, располагаясь между коленями Чонина, которые тот не успевает свести, и упирается руками в его крепкие бёдра, лишь чтобы приподняться для очередной тихой грязной реплики, сталкиваясь с его большими глазами. — Поддайся. Мы только зря теряем время. И опускается, подтягивая чужое тело к краю обивки для собственного удобства. Было ли кому-нибудь до них дело? Возможно, было. Но Хёнджина, к примеру, это лишь заводило сильнее, чего не скажешь об очевидно забеспокоившимся Яне. Его стопы перекатываются по ковролину пару раз, и глаза бегут по диванам перед собой — слева от них никто не сидел. Одно неверное движение, и он выдаст себя, а быть пойманным — значит быть проигравшим. Хван читает все эти панические мысли на чужом красноречивом лице, смакуя. Его руки никуда не деваются с бёдер, и он непроизвольно обращает внимание, как превосходно он весь помещается между ними. Рваное дыхание Чонина говорило о его обескураженности, и сейчас — вот такой — он был особенно обезоружен. Кстати об обезоруживании… Хёнджин нагло залезает в карман его брюк, выуживая оттуда уже знакомый нож, и помахивает им перед собственным носом, перекладывая в свой карман: не переживай, мол, верну, как только здесь закончим. И Ян, тем не менее, переживает: обхватывает шею Хвана своими пальцами плотно и глазами показывает вернуться обратно на диван. Однако Хван, сохраняя с ним зрительный контакт, лишь расстёгивает короткую ширинку вместе с пуговицей флегматично, укладывая ладонь на уже затвердевший член. И исход в этой игре ему был заранее известен. Он тянется губами к резинке трусов, но Ян не даётся — упирается рукой в горло, намеренно душит. На его челюсти играют желваки, и Хёнджин закатывает от этого глаза, чем бесит ещё сильнее. Сдаваться в этот раз ни один из них не собирался. Однако чего-чего, а вот настырности Хвану точно по жизни было не занимать — он всегда доводил начатое до конца. Когда Чонин подтягивает его к себе, Хёнджин упирается предплечьями в сидушку дивана и прогибается в пояснице чересчур уж пошло. — Прекрати, блять, меня душить и спусти свой грёбанный поводок. Бесишь. Их взгляды чуть ли дерутся следующие пять секунд, и Хван в напоминании потирается грудью о по-прежнему набухший орган, заставляя чужие глаза от этого закатиться, и вскидывает руки в очевидном жесте, который даже не надо озвучивать, ведь он вполне читаем при любом раскладе дел: «Ну и долго мы ещё так выёбываться будем?» Когда хватка на его шее слабеет, и Чонин почти уставшим жестом возвращает Хёнджина обратно к своей промежности, они оба поднимают взгляд на экран, интуитивно пытаясь догадаться, сколько у них вообще осталось времени. Думать не приходится долго — времени у них было катастрофически мало, и единственное, что спасало ситуацию — возбуждение Чонина, которое не нужно было вызывать или, что хуже, реанимировать. Хван устраивается у его ног, словно самый верный пёс, и, в последний раз вскинув взгляд на Яна, который прикрыл свои веки пальцами, довольно резко стягивает резинку его трусов, высвобождая член наружу. У Чонина, кажется, перехватывает от этого дыхание, и он передёргивается не то от волнения, не то от предвкушения, а Хёнджин замирает перед ним, как последний идиот, будто никогда до этого не видел мужских половых органов. Обрезанный, средний по своей длине и по-настоящему объёмный — сказка, чёрт возьми, а не член, Хван даже жалеет, что будет брать его в первый раз ртом, и соизмеряет исходы того, что будет с ним, если он прямо сейчас откажется от своей затеи. Поднимает из-за этого взгляд на Яна вновь. Глаза его были зажмурены, губа закушена, щёки пылали, а вторая рука, с которой он не знал, что делать, была крепко сжата в кулак. Неопытность. Ян Чонин был сексуально неопытен. Сказка набирала обороты. И Хван Хёнджин сам не знает, какой дьявол его перекручивает, но внутри него полыхает вдруг столько нежности к такому Чонину, что он накрывает его кулак своей ладонью и, дождавшись, пока тот стыдливо раскроет свои веки, чтобы взглянуть на него, улыбается ему мягко-мягко, раскрывает его руку и переплетает их пальцы, поддерживая своим осознанием. И Ян — чудо — расслабляется. Впереди них кто-то покашливает, напоминания о нещадно бегущем времени, и Хёнджина не приходится подгонять во второй раз. Он склоняется, не выпуская чужой ладони из своей, и, помогая себе другой, берёт сразу настолько, насколько получается, заставляя Чонина проглотить стон. Их время пошло. Расслабленным языком Хван поднимается к головке, которую изучает с осторожной юркостью, и снова опускается настолько, насколько может взять без горла, сжимает рукой основание, до которого не дотягивается, и втягивает щёки, поднимаясь вот так наверх неторопливо, с хлюпающим звуком выпуская член изо рта. Чонин смотрит на него с очевидной мольбой, когда Хёнджин лезет в свой карман, чтобы выудить оттуда презерватив, который тут же разрывает зубами и зубами же достаёт, прилаживая к головке одними лишь пальцами, и опускается ртом по мере мучительно-медленного натягивания резинки. Даже его постоянные клиенты обожали, когда он так делал, в случае с Яном, значит, это точно должен был быть беспроигрышный вариант. И вариант действительно оказывается беспроигрышным. Он подтягивает к себе Хвана, подцепляя его за ноги ногами, съезжает по дивану ещё ниже, и, закусив палец, расцепляет замок их рук, чтобы положить свою на его макушку. А Хёнджин этого только и ждал. Он подстраивается под его давление с готовностью и ездит горячими мокрыми губами по всему стволу наверх и вниз, каждый раз намеренно задевает языком головку, когда поднимается к ней, и расслабляет горло, когда чувствует, что Яну перестаёт хватать той длины, на которую его член до этого забирали. Признаваться не хотелось, но Хван Хёнджин был в восторге от всего этого. Ему много где доводилось до этого сосать члены (действительно много где), но в кинотеатре среди дорого одетых людей и под аккомпанемент неизвестного иностранного языка, мягко ласкающего уши, – никогда прежде. Такого безумия он ещё в своей жизни добровольно не делал. Да и не добровольно, пожалуй, тоже. Что сейчас испытывал Ян Чонин, было даже страшно думать. Но судя по его окончательно сбившемуся дыханию от резких поступательных движений, он был весьма близок к развязке. Его пальцы вплетаются Хёнджину под самую ленту, путаясь в волосах, и сжимают крепко-крепко, когда тот набирает воздуха в лёгкие носом, чтобы задержать, и втягивает щёки вновь, продолжая двигаться в уже заданном темпе, только чуть более рвано, поднимаясь наверх резче с определённой зигзаговатостью, давая головке возможность проезжаться от его нёба к горлу. И от того, как Яна внезапно передёргивает, а потом накрывает, становится завидно даже Хвану, который его до такого состояния довёл. Он изливается в презерватив и откидывается с закатанными глазами назад, обмякая во всех конечностях, кроме пальцев, вплетённых в волосы Хёнджина. Они дрожат, и приходится помочь их оттуда достать — уложить на живот, после чего стянуть использованный презерватив, завязать и с самой очаровательной на всём свете мосечкой забросить под диван. Натянуть обратно бельё, заправить майку вместе с рубашкой под брюки, застегнув на той перед этим пуговичку, с которой всё и началось, защёлкнуть молнию и застегнуть ещё одну пуговицу. Всё той же плавной волной Хван возвращается на диван под руку Чонину, наконец-то пришедшему в себя, и наклоняется к его проколотому уху, в которое перед этим немножко толкается носиком. — А ты сопротивлялся. Вредина. Делая вид, будто обвивает его тело рукой для объятия, он возвращает ему нож, складывая его обратно в дальний от себя карман. Фильм после этого быстро подходит к концу. В этот раз они оба совершенно точно не знают, о чём в нём шла речь, но обоим хочется верить, что всё про ту же любовь и с хорошим, судя по плачущим девушкам в зале, финалом.

○

До квартиры они добираются уже глубокой ночью. Оба уставшие и вымотанные. Хёнджин чувствовал себя так, словно отработал две смены за раз, но спать не хотел. Стереть макияж, помыться, переодеться в свободное — да, но не спать. Спальня встретила их без старой одежды. По всей видимости, сюда успел кто-то прийти и убрать её, открыть окно на зимнее проветривание, зажечь светильники на двух тумбочках и расстелить постель. На стуле в правом углу комнаты лежала белая хлопковая пижама, и свежее банное полотенце висело на его ручке. У Хёнджина не было сил обо всём этом думать. Он оборачивается на стоящего в дверях Чонина, до сих пор не проронившего ни единого слова, и не знает, как себя с ним вести. Мысль о том, что тот молчал намеренно, вдруг раздражает его, и он передёргивает от этого челюстью. А потом отмахивается и плюхается на постель, расслабляя на рубашке рукава, и распускает волосы, комкая в руках ленту. Пряди, завязанные до этого в хвостик, спадают теперь небрежно завитыми локонами, и Хёнджин ловит на себе незнакомый взгляд Чонина, вдруг лишённый всякой усталости, какая в нём была до этого. Его блестящие глаза бегут по лицу Хвана, по его шее, ключицам и останавливаются на тонкой царапине, которую мысленно продолжают, потому что её не было видно целиком. Хван, однако теперь тоже позабывший, что был до этого утомлён, ухмыляется. Очень пошло. И упирается в руки позади своего туловища, закидывая подбородок, чтобы посмотреть с соблазнительной надменностью и увидеть на это реакцию. На самом деле, ему было действительно любопытно, на что был способен парень перед ним. Насколько он может быть грязным и развратным, насколько его хватает, что он может придумать и может ли, как он обращается со своим партнёром в постели и достаточно ли он с ним открыт. Раздеть его, к слову, Хёнджину тоже очень хотелось. И он раздевает. Бежит глазами по одежде, первой смахивая рубашку с плеч. Они у Чонина явно сильные — мышцы на его руках угадываются практически интуитивно и бегут кусочками мозаики под кожей, перекатываясь. Предплечья окутаны нитями вен — не слишком выпуклыми, но достаточно заметными, такими, какие Хёнджин особенно любил в мужчинах. Во время возбуждения они набухали, сползая к кистям рук, которые отлично бы сжимали Хвану шею, заставляя задыхаться и не позволяя вслух ни о чём умолять... Хёнджин едва переводит дыхание, когда вспоминает, как эти пальцы уже обвивали его горло сегодня, и млеет от собственной фантазии. Чонин стоял перед ним будто специально не двигаясь — давал себя рассмотреть лучше, и Хван игриво склоняет голову чуть вбок, продолжая того раздевать глазами. Он размышляет, пожалуй, слишком долго, что прячет за собой его бельевая майка. Ян не был похож на накаченного человека. Скорее всего, живот у него был подтянутым, но без проступающих мышц пресса, рёбра выглядывали лишь самую малость у солнечного сплетения и поднимались к ключицам. Ключицы у него наверняка крепкие, не такие тонкие, как у самого Хёнджина, но всё равно проглядывались полусферами на плечах, придавая телу женской хрупкости. Если спуститься от них по-диагонали вниз, можно наткнуться на тёмные небольшие соски, возвышающиеся на ровной груди, чуть дрожащей от бьющегося под ней горячего сердца, циркулирующего кровь. Пиздец. Красивый этот Ян Чонин невыносимо. Хван Хёнджин непроизвольно облизывается и ездит ягодицами по постели, пытаясь устроиться, ощущая под ширинкой брюк наливающуюся тяжесть. Было бы замечательно — помоги Чонин ему с ней справиться и назови он его за это грязным не жестом — голосом. Своим голосом. Хёнджин сглатывает шумно и чуть хмурит брови, когда прикрывает глаза. Чонин пусть плавился, но тоже раздевал его. Хван чувствовал на себе его обжигающий взгляд и не знал, куда под ним деться. Щёки краснели от этого осознания предательски, и волнение волной мурашек ползло по шее вниз, щекоча поставленную метку. Хёнджин лезет пальцами под рубашку и чешется нетерпеливо, сдирая тонкую корку царапины, от чего на его коже проступает едва заметная кровь. Господи, если Ян Чонин его прямо сейчас и вот здесь не возьмёт, он возьмёт себя сам. Пуговица за пуговицей, Хёнджин освобождает себя от порядком надоевшей чёрной рубашки, оголяя своё бледное тело, и скидывает её на пол — прямо туда, куда до этого уже сбрасывал чужой пиджак. Он ведёт по своему плечу расслабленной ладонью, тая под прикованным к себе взглядом, и чуть расставляет босые ноги, напоказ выставляя своё желание, не скрывая, чего и кого он хочет. И это заставляет Чонина наконец-то сойти с ума. Он подлетает к нему, закапываясь пальцами в распущенные волосы, и упирается коленом с одной стороны от его тела, чтобы перекинуть другое через его ноги и оседлать. Они вновь сталкиваются взглядами, как до этого в кино, но только теперь, когда Ян смотрит настолько жадно и дышит настолько громко, что его дыхание жжёт кожу, у Хёнджина отлетают в сторону всякие остатки здравомыслия. Разозлить такого Чонина кажется ему сейчас лучшей идеей, и по его лицу плывёт улыбка до того дурная, что Ян сжимает его волосы крепче. — Хочешь меня? — Не то шепчет, не то проговаривает на неслыханных ранее даже самому себе полутонах Хёнджин, ведущий указательным пальцем линию по ткани рубашки от пупка Чонина к груди. — Неужто возьмёшь? Потянешь? Утробный рык, вырвавшийся из Яна от этих слов, выкачивает из Хёнджина всю кровь к чертям. Тело над ним наконец-то опускается, плотно соприкасаясь плотью с плотью, заставляя дрожать, и сердцебиение от этого учащается у обоих. Хван открывает рот в беззвучном стоне, и на его нижнюю губу ложится большой палец, который он инстинктивно вбирает в себя, проходясь по всей длине мягким языком. А потом происходит непредсказуемое, напрочь меняющее курс. Чонин, по пальцу которого стекает струйка слюны, опускается и мокро зализывает оставленную собой же царапину, чувствуя как Хёнджин от неожиданности прикусывает его, вздрагивает и раскрывает глаза очень широко. Они отстраняются друг от друга с тяжёлым вздохом, и губы обоих блестят от слюны. — А если я не готов? — Припоминает запыхавшийся Хёнджин их сегодняшний разговор. — Всё равно выебешь меня? В ответ Чонин лишь проезжается по нему, заставляя застонать, и выразительно выгибает бровь, будто только что на самом очевидном примере продемонстрировал закон притяжения тел. Ну ладно. Может быть, не настолько уж он и неопытен, насколько показался сначала, но Хёнджин привык всё ставить под вопрос, пока не доберётся хоть до каких-нибудь худо-бедных доказательств. А сейчас самым лучшим доказательством была практика. И лучше бы им обоим перейти к ней прямо сейчас, иначе Хван реально рассыпется — не соберёшь потом. Ян подаётся грудью вперёд, из-за чего Хёнджин отшатывается, падая на локти, и диким зверем смотрит на него из-под своих каштановых бровей в ожидании дальнейших действий; взгляд заволоченный, но всё равно цепкий. Чонин с задуманным не медлит. Выуживает из-под чужой горячей ладони ленту, которую тут же распрямляет, на глаз примеривая. — На шею её, не сомневайся, — подначивает Хван язвительно, — ты же так хотел проверить, насколько хорошо она будет на мне смотреться. И Ян Чонин ухмыляется от его слов с такой сладострастной похотью, что у Хван Хёнджина окончательно пропадает связь с внешним миром. Его колени дрожат, когда ленте наконец-то находится применение, но не то, какое предполагается с самого начала, и датчик приёма сигнала из-за этого обрушивается — вселенная напрочь теряет его. Натягивая тонкую полоску ткани в своих руках, Ян пристраивает её к чужим губам и затягивает на затылке под волосами туго, лишая Хёнджина возможности говорить. И тот тянется к её краям, чтобы хоть немного распустить — правда ведь туго, но Чонин перехватывает его руку и, чуть дёрнув, укладывает всё его тело на постель, нависая сверху. Ладони у него действительно большие. В одной с лёгкостью помещаются обе кисти Хвана, не на шутку возбуждённого теперь и изнывающего от всего происходящего. Он доигрался. А Ян, судя по всему, был не из тех, кто давал всё и сразу. Лента врезается в уголки губ, намокая, и Хван Хёнджин чувствует себя от этого таким грязным, что больше не нуждается в том, чтобы ему об этом сказали — факты на лицо. Во всех смыслах. И Чонин смотрит на него с наслаждением, не поддаётся на провокацию даже тогда, когда Хёнджин мычит, корпусом приподнимаясь наверх в попытке потереться о чужое бедро. Просто поразительно, что его кто-то смог довести до такого изнемогающего состояния. Он балдеет. Раскрытой ладонью Ян ведёт по его туловищу и прямо так, не снимая брюки, проникает к намокшему от предэякулята члену, умело сжимая его у головки, от чего Хёнджин под ним в беспомощной попытке толкнуться прогибается в спине. Но хватка у Чонина настолько крепкая, что желание это даже приблизительно не реализуется, и Хван стонет. Стонет от всей этой безнадёжности ситуации, от возбуждения, от желания, от понимания, что сейчас происходило и кто был над ним. Что такого этот парень делал с ним? Почему именно на него так бурно реагировало тело? Окажись они в других обстоятельствах — Хёнджин чувствовал бы себя рядом с ним так же? И окажись они в других обстоятельствах — хотел бы его Чонин так сильно, как сейчас? Они сталкиваются взглядами вновь, когда большой палец Яна ложится плотно на уретру Хвана, дразнящим движением водя по всему диаметру, пробуя нащупать точку невозврата, и становится ясно, что — да, Хёнджин бы чувствовал себя так рядом с ним в любом случае, при любом раскладе, в любой из своих ролей. Ведь пальцы Чонина ощущаются на нём правильно, и теперь Хван — тот, кто поддаётся. Он отдаётся ему, соглашаясь со всеми терзаниями, и расслабляет руки. А Ян теперь тот, кто только этого от него и ждал. Выпуская чужие кисти из захвата и вынимая руку из намокшего белья, он слезает с Хёнджина, чтобы скинуть с себя всю одежду и раздеть неподвижного Хвана тоже, залезть пальцами в ящик прикроватной тумбочки и выудить оттуда две фольглированные квадратные упаковки. Когда он седлает его вновь, прижимая собой стоящий член, Хёнджин закатывает глаза почти жалобно. Что бы этот человек не намеревался сейчас с ним сделать, он был согласен на всё — лишь бы довёл до конца. В любом другом случае он его прибьёт к чертям собачьим его же ножом. Чувствовать себя в другой роли странно. Обычно Хёнджин был тем, кто седлал, кто надевал презерватив, кто издевался, кто дразнил и доводил до исступления. И обычно Хёнджин, пусть был принимающим, вёл. Наоборот с ним сексом до Ян Чонина не занимался никто, и боже — как же это круто, когда обслуживают тебя. Пальцы на его ногах поджимаются, когда Ян разрывает упаковку с лубрикантом, и Хёнджин бессильно падает головой на постель, не имея больше сил держать её приподнятой. Полуприкрытыми глазами он замечает, как блестящая жидкость оказывается на двух длинных пальцах Чонина, и Хёнджина трясёт натурально, когда тот заводит себе руки за спину, приподнимаясь. Иллюзия рассеивается — обман засчитывается, Хван мычит, когда чувствует смазку у себя между ног, и теряет контакт с реальностью, когда Чонин аккуратно входит в него сразу двумя пальцами наполовину, подхватывая под коленом ногу для удобства. Судя по его раскрасневшемуся члену, он тоже торопился, но Хёнджин думать об этом совсем не мог — он задыхался, не понимая, чем ему удобнее дышать: носом или перекрытым ртом, — и ныл, словно ребёнок, от ощущения, что с ним осторожничают. Когда Ян толкается увереннее и входит двумя пальцами до упора, Хёнджин, больше не способный удерживать собственные руки над головой, впивается ногтями в чужое плечо и хнычет. Хнычет настолько неприкрыто, что Чонин аж хватает воздух ртом. Терпеть больше было нельзя. Либо Ян заканчивает с этими своими издевательствами, либо Хван кончает прямо здесь и в эту минуту — сколько это может продолжаться, ну в конце-то концов?! Он насаживается на два его пальца, не играющих для него никакой роли, и раздражённо прихватывает ажурную ткань ровными зубами, поднимаясь телом наверх, чуть лбом не врезаясь в лоб. Чонин, блять, всё-таки нарвался. Как взбешенный пёс, Хван сдирает с себя ленту, спадающую ему на шею, вынимает из себя чужие пальцы, хватает лежащий рядом с ними презерватив и резко меняется с Яном местами. — Ты заебал возиться, — злится он, натягивая на его член резинку, — если тебе нужен был терпила, то ты заведомо выбрал не ту шлюху, придурок. Раздражённые глаза Хёнджина врезаются в смеющиеся Чонина, и внутри него переворачивается мир трижды. В первый раз, когда он осознаёт, что тем, кто в конечном итоге разозлился был не Ян, а он сам — Хван Хёнджин, которого тот намеренно до такого состояния докрутил. Во второй раз, когда его тёплой волной накрывает понимание, как нежно руки Чонина, наслаждающегося развернувшимся перед ним зрелищем, лежали на его бёдрах. Снова эфемерно, снова заботливо, снова так, будто это всё что-то значит. И в третий раз, наконец, когда Хван Хёнджин, уперевшись ладонями в плечи Чонина, примеривается для того, чтобы принять его в себя. Ян помогает ему, направляя головку, и подрывается на кровати, когда тот медленно обволакивает его собой, садясь до самого упора. Лучше этого не было ничего и никогда. Как и предполагалось, член у Чонина замечательный — его бы объездить как следует, но перевозбуждённый Хёнджин совсем теряется, когда ощущает его полностью в себе и не может даже заставить себя приподняться для движений. Он замирает с закушенной губой и чуть ли не плачет, когда подаётся наверх, быстро оседая назад. — Блять, — выходит из него обречённо, когда он поверженно падает предплечьями на чужую грудь, — я не могу. Помоги. Иначе я кого-нибудь сейчас убью. Чонина не приходится просить дважды. Он обхватывает ягодицы Хвана крепче и сам начинает двигаться в нём, для надёжности упираясь коленом под бедро, придавая самому себе уверенности в выбранном угле. Движения у него медленные и рваные, толчки совсем не систематичные и понятно благодаря этому, что он сам бороздил где-то по граням своего рассудка, плутая. Хёнджин лежал на нём приятной тёплой тяжестью, сбито дышал под шею и сокрушённо вздрагивал на всех моментах. Неважно: входил Чонин в него или выходил из него. Он стонал глухо, будто едва живой, выхватывая ещё действующим слуховым аппаратом хрипы Яна, и хватался разумом хоть за какие-то нитки, ведущие его к реальности. — Если, — прерывисто и загнанно пыхтит он, — ты сейчас замедлишься, — цепляется ногтями за плечи, — я не знаю, что я с тобой сделаю. Чонин не замедляется, но лоб его покрывается испариной и заполняется мелкими морщинками — он был слишком близко. Хван собирает остатки воли и приподнимается на недержащем, кое-как сжатом кулаке, который ставит около лица Яна, и сам резко подаётся назад, когда тот выходит из него, намеренно сбивает темп, быстро набивает свой и дрожит мелко, хватая ртом воздух, когда член внутри него начинает пульсировать, отдавая вибрацией по простате, и Чонин, господи, стонет — открыто, по-настоящему, не оставляя Хёнджину никакого другого выбора, кроме как кончить вслед за ним, запачкав их животы. Хван не помнил, как слез с Яна и упал рядом с ним на кровать, дыша словно загнанный зверь. Он не помнил, как жёсткая ткань бумажной салфетки прошлась по его намокшей от пота коже, как стакан воды оказался у его губ, как его волосы пригладили назад. Как уставший от приятной неги Ян Чонин лёг рядом с ним на бок, подперев мягкую щёку ладонью, он тоже совсем не помнил, но только здесь Хёнджин наконец-то приходит в себя, собирая взгляд в кучу. — Лента на твоей шее выглядит и впрямь очень хорошо, — проговаривает хриплым голосом Чонин, распуская узел на его горле, тем самым освобождая от ткани, о которой Хёнджин совсем позабыл. Осознание доходит до него слишком запоздало, а когда доходит — Ян пропадает с постели, босыми стопами хлопая по паркету. Голос. Его голос. Хёнджин услышал его только что. И ему хочется схватиться за этот звук крепче, словно ребёнку поймать бегущую струйку воды в свою маленькую ладошку, и не выпускать никогда. Он подрывается на кровати, слепыми глазами вглядываясь в темноту коридора, в которой исчез Ян, и зовёт его. Зовёт его неслышимо, сломлено, совсем тихо. — Чонин? Ян Чонин?.. Этого мало — он знает. Никто не услышит такого шелеста. Никогда не слышал. И в этот раз тоже. Здесь не могло быть исключений. Но вдруг Ян появляется перед ним всё равно что тенью: в серых домашних штанах без верха и с бархатной коробочкой в руках. Его лицо расслабленно, в глазах нет ни стали, ни злобы — лишь усталость и доброта, и он подходит к Хёнджину, присаживаясь рядом с ним на край постели, поджимая под себя одну ногу. Он принёс ему подарок. — Вау, — возвращается Хван в своё привычное амплуа мгновенно, — это мой первый презент за обалденный секс? Обожаю. Чонин одаривает его за такую фразу внезапно очень обиженным взглядом, и Хёнджин чувствует за это укол совести, понуро опуская нос. Он бы и рад побыть рядом с кем-нибудь настоящим, вот только не привык к этому, да и статус их взаимоотношений с Яном был ему по-прежнему непонятен. Секс у них получился весьма неплохим, но секс — это всего лишь секс, кому-кому, как не Хван Хёнджину знать об этом? Однако почему-то сейчас и только сейчас, поднимая взгляд на Ян Чонина, в груди Хвана взвивается маленькая слабая птичка со сломанным крылышком, что всё произошедшее между ними сегодня — это не просто секс. И Хёнджин находит тому парочку объяснений. Например, он видел, как Чонин искренне улыбался рядом с ним. Это раз. Чувствовал, как Чонин заботился о нём. Это два. И когда из бархатной коробочки тонкой красно-бордовой кожаной полоской с висящим на ней стразом появляется браслет, который Чонин мягко обвязывает вокруг правой кисти Хёнджина, застёгивая на серебряный замочек, Хвана внутренне передёргивает в осознании. Ян Чонин был первым, кого он подпустил к себе, не прикрываясь запахом своих мерзко-сладких флюидных духов. И это, как ни странно, три. Ведь на этом свете не было ни одного человека, кто знал бы, как Хван Хёнджин пах во время близости по-настоящему, и кому Хван Хёнджин позволил бы примешать свой запах к его, чтобы забрать эту уникальную смесь с собой. Забрать его с собой. Запах. Хёнджин только сейчас задумывается над тем, как дурманяще пах Ян Чонин. Не духами, не шампунем, не стиральным порошком — собой. Аромат его тела сразу врезался ему в нос ещё там, в борделе, обдал до изнанки, запудрил голову и подтолкнул выйти из комнаты без сопротивлений. Именно запах повёл его там, в кино, и благодаря этому запаху на пиджаке, Хёнджину удалось тогда под ним так легко согреться в машине. И тут Чонин вдруг хлопает коробочкой, будто вытаскивая его из этих обескураживающих мыслей, и слезает с постели. Подбирает с пола свою бельевую майку, которую тут же на себя натягивает, рубашку, в рукава которой легко проходят его руки, распускает узел завязок на домашних штанах. Влезает в тапочки. Собирается. Действие за действием. Он готовился, чтобы уйти. Чертил маршрут в своей голове, чтобы переночевать в другом месте. Не здесь. Не рядом. Он бесстыдно делал это прямо на глазах у Хёнджина. Застёгивался пуговица за пуговицей, стоя от него чуть в пол оборота, и намеревался унести с собой его запах. Не быстро, не медленно, обычно, но уверенно, целенаправленно, будто уже всё решил. Однако когда он нагибается, чтобы поднять с пола свои брюки, Хёнджин хватает его за предплечье внезапно очень крепко и смотрит бегающими глазами в глаза немного зазорливые, но по-прежнему добрые, заведомо проигрывая в этой борьбе, потому что тонет. — Не уходи от меня, — просит он, — останься. Я ненавижу ночевать один в незнакомых местах. И Чонин остаётся.