Brothel, cinema and casino

Хван Хёнджин давно так крепко не спал. Он потягивается на постели, когда до его носа доходит запах овощей и омлета, и в животе по инерции урчит от голода. Переворачиваясь на него и причмокивая губами, Хёнджин обхватывает руками воздушную подушку и тонет в её мягкости подбородком. Просыпаться совсем не хотелось, но в желудке поуркивает вновь; Хван неохотно раскрывает веки и заторможенно пытается понять, где он и почему всё вокруг него какое-то… непривычное. Дремота отступает медленно, нос дышит протестующе шумно, волосы ласково щекочут щёки, и по большей степени именно голод подаёт голове сигнал проснуться — Хёнджин наконец-то сосредотачивается, ведя ладонью по простыне к соседней подушке, на которой рядом с ним этой ночью засыпал… Чонин. Что-то в груди вздрагивает, когда Хван Хёнджин не находит тепла чужого тела, и остатки сонливости окончательно развеиваются, стоит взгляду упереться в браслет, тонкой свободной полоской окольцовывающий кисть. Страз на нём переблёскивал, выдавая свою дороговизну, и Хван почему-то улыбается, вспоминая, как украшение оказалось вчера на нём. Он трёт согнутым указательным пальцем межресничку и укладывается на спину. Поясница не болела. Это первое, на что он обращает своё внимание. Его тело в принципе не испытывало никакого дискомфорта. Шея на незнакомой подушке умудрилась не затечь, спина чувствовала себя отдохнувшей, стопы во сне не свело от привычной судороги, и поэтому сейчас в них не было сковывающего покалывания; голова не болела, нос не был заложен, во рту не было сухо — сказка какая-то, а не состояние. Эх, вот она — рутинная утренняя самодиагностика, когда тебе чуть-чуть за двадцать. Хёнджин усмехается с самого себя и готов усмехнуться с тех, кто решит, что он всё ещё молодой, привлекательный и энергичный. Уж явно таковых не мучают судороги по ночам — ну в конце-то концов. Живот урчит в напоминании чуть громче, и Хван кладёт на него свою ладонь поверх мягкой пижамной ткани. Что ж, пожалуй, голод — это меньшее из всех зол, с какими ему обычно доводилось сталкиваться по утрам, поэтому он мысленно ставит своему сегодняшнему физическому здоровью твёрдую пятёрку (но всё-таки без плюса). Спуская ноги с постели и упираясь ими в тапочки, Хёнджин лениво чешет затылок и совсем уж сладко зевает, позволяя себе потянуться. Он чувствовал себя выспавшимся, и это было волшебно: обычно ему всегда тяжело давались пробуждения, и тело с кровати стаскивалось совсем нехотя, и ощущать, каково это — просыпаться по-другому, было пусть приятно, но всё-таки непривычно. Он выходит в коридор и сразу оказывается в гостиной, совмещённой с кухней. Вчера ему не удалось толком рассмотреть её — не до того было, а сейчас помещение дружелюбно раскрывалось перед ним в своём бело-бежевом уюте. Всё было очень хорошо обставлено, хоть и по-прежнему в деталях своих неуклюже. Мебель была не слишком дорогой, но вся техника и косметический ремонт с лихвой окупали её, и Хёнджину почему-то эта мысль очень нравится: это было практично. Он бежит по всем закуткам глазами. Красивые и необычные вещи всегда, пожалуй, привлекали его, но со статуэтки в дальнем левом углу гостиной, впихнутой между молочным тканевым диваном и шторами, получается лишь посмеяться в кулак. Ну явно не дизайнерская задумка это была — кто-то совсем не смыслящий в оформлении пространства втиснул её туда, самонадеянно решив, что ей там самое место. По этой же стене от дивана шла барная стойка, к которой было приставлено два высоких стула, за ней — углом светлая кухня, чуть спрятанная кусочком стены, к которой был придвинут обыкновенный белый обеденный стол на четырёх человек. В центре соединённой комнаты лежал круглый махровый ковёр. На стене перед диваном висел телевизор, под которым стояли растения, и Хван непроизвольно снова обращает внимание, что они были словно не к месту, будто кто-то пытался найти им точку в доме, но так и не смог. И это, по правде говоря, делало человека, занимающегося обстановкой, очень милым. На плите стояла ещё тёплая сковорода, на которой под прозрачной крышкой виднелись омлет и припущенные овощи — вкусно, просто и полезно. Одна-единственная деревянная лопатка, которой готовился завтрак, была вымыта и поставлена в подвесную корзиночку рядом с раковиной — кто-то позаботился об этом, прежде чем исчезнуть. И этим кем-нибудь, конечно, не мог быть никто другой, кроме Чонина. Осознание это приятно греет грудь, и сердце отдаёт вдруг одним очень глубоким стуком. Пальцы непроизвольно находят на руке браслет и касаются его в лёгком жесте. Хёнджин привык доверять своим чувствам. Да, он не руководствовался ими, когда принимал решения, но он всегда акцентировал на них своё внимание. И сейчас даже если бы ему очень захотелось соврать самому себе, он не смог бы; не потому, что не умел этого делать (он обладал этим талантом лучше, чем каким-либо другим), а потому, что его подсознание просто в этой ситуации не обманулось бы. Поэтому остаётся лишь признать, что в этой необжитой квартире Хван Хёнджин чувствовал себя комфортно. Намного комфортнее, чем в дорогих номерах пятизвёздочных отелей, в которых ему доводилось просыпаться до сих пор. Да, он по-прежнему совершенно не знал, зачем его сюда привезли, не знал, какая судьба ему была уготована и что его ждало в будущем, но в отличие от эмоций вчерашних, сегодня Хвана вся эта неизвестность почему-то не тревожила. Он спокойно относился к своему нынешнему положению и, что страшнее, знал, что выкручиваться из него ему не придётся. Он не боялся, и дыхание его было спокойным. Никакой паники, никакого сбитого пульса — лишь умиротворённость и тишина. Мысли крутятся в голове без помех, словно плёнка в кинотеатре прошлого столетия — систематично и постепенно, — пока Хёнджин отправляется в ванную, чтобы привести себя перед завтраком в порядок. Эпизод за эпизодом, он проматывает в мыслях каждый вчерашний момент с Чонином: от первой встречи и до его тёплой ладони, которую он положил Хвану на талию перед сном. Снова мягко, снова ласково — так, как не клал до него прежде никто. Ну или почти никто. Бок фантомно горит, когда Хёнджин вспоминает об этом, и щётка будто бы намеренно щекочет дёсны — он улыбается самому себе в зеркало, и в ушах эхом отдаётся фраза: «Ты не пленный здесь». Если не пленный — значит и впрямь по-настоящему свободный? И если свободный — значит сможет уйти отсюда в любой момент? Его не станут искать? Не будут ловить? Беспрепятственно отпустят? Сердце протестующе стучит, и Хёнджин полощет водой рот. Уйти? Уйти отсюда — это значит сбежать. И сбежать, очевидно, не из необжитой квартиры, а от Ян Чонина, который его в неё привёл. Хотелось ли Хван Хёнджину этого на самом деле?.. Он сомневается и не уверен. Со стороны входной двери слышится шебуршание, и Хван вытирает лицо с руками, прежде чем высунуться из ванной и замереть прямо напротив порога. Раздаются звуки пароля, и ручка опускается дёрганным, неуклюжим движением, прежде чем дверь отворяется. Первое, что видит Хёнджин — носок кроссовка, которым, собственно, её открывают, второе — гору непонятных пакетов, за которыми разглядывалась копна ярко-пурпурных волос. — Етить чью-нибудь мать, — раздаётся вредный мужской голос, и его обладатель заходит в квартиру, скидывая на пол в прихожей всё принесённое, — думал, не дотащу! И с какого хрена вещей так много оказалось, не пойму? Ступор, с которым Хёнджин замирает и оглядывает парня перед собой, нельзя описать ни одним достойным словом. Он просто… замораживается весь с открытым ртом, не очень понимая, что это за пакеты и кто этот человек перед ним, чёрт возьми. — Вы… — А! — Вздрагивает неизвестный. — Ты откуда здесь взялся вообще? Как невидимый! Я тебя даже не заметил! — Он упирается в Хвана раздражённым взглядом и бежит по его чертам лица зрачками, сканируя. — Эх, но как же всё-таки хорош! Парень длинно переступает через пакеты и берёт Хёнджина за подбородок, покручивая его лицо туда-сюда, словно не живое — кукольное. — Блин, ну реально красавчик ведь, — критично оценивает он, — прям хоть сейчас к портретисту тащи и оформляй эту моську в рамочку и на стеночку. И как земля таких только носит, не понимаю? Жуть как прикольно. Хёнджин медленно моргает один раз, второй, и затем лупит своими глазами прямо-таки ошарашено, с трудом воспринимая поступившую только что в его мозг информацию. Не то чтобы он никогда не слышал комплиментов, но этот был каким-то… ну… на базаре лучше делают, честное слово. Он так подвисает, что даже не замечает, как ему прикрывают раскрытый рот, пальцем приподнимая упавшую челюсть. — Слюну пустишь. Чего бледный такой? Разговаривать умеешь или уже понахватался у Яна дурного? И только Хван порывается вставить хоть одно слово, как его новый знакомый (знакомый ли?) тут же переводит тему, не удерживая фокус внимания. — Так, ладно. Лупай своими глазищами сюда, красавчик, — грозится он, — соберись и следи за моим пальцем. Так… Так. Вот тут, в чёрном пакете, лопатки для готовки и вся вот эта недостающая чухня, в двух полу-прозрачных — продукты — сейчас отнесу в холодильник. В маленьком и запакованном какая-то брендированная шмотка — Ян мозг мне вчера с утра пораньше в магазине выклевал, пока мы её искали. А вот тут, — парень очень глубоко вздыхает, нагибаясь, и выдвигает в центр прихожей трёхэтажную коробку из расписного плотного картона, — ленты из ателье. Ян очень переживал, что вчера их не доставили, но я думаю, день ожидания стоил того. Раскрой, посмотри, они там на любой вкус: расшитые, цветные, вязаные, ажурные, шёлковые, в крапинку, в горошек, в цветочек — чёрт ногу сломит, короче. Дней в месяце не хватит, чтобы их все переносить. Он подхватывает пакеты с продуктами и кухонными принадлежностями. — Где там моя любимая кофемашина? Мне срочно нужно воспользоваться её функционалом. И, вылезая из кроссовок, уверенно уходит по коридору прочь. Хёнджин промаргивается снова. Ещё один раз, после — ещё один второй. Кружочек загрузки обновления в его голове крутится очень медленно — он едва соображает, что сейчас произошло, и недоуменно чешет висок, будто в попытке прогрузить страничку в браузере эксплоер — голубом таком, доисторических времён. Странный… весьма странный парень пожаловал на порог. Странный и слишком уж разговорчивый для этого места. Какой-то не вписывающийся в предполагающийся концепт и угловато выбивающийся из составленной ранее в воображении картинки. Чужой, рядом с Чонином и его отцом не совместимый, не такой. Другой. А что главнее и интереснее — непонятно кем приходящийся тому же Чонину и его отцу. Братом и сыном? Непохоже. Секретарём? Внешний вид не тот. Телохранителем? Болтлив и слабоват. Домашним рабочим, по типу прислуги? Слишком свободен. Другом?.. Мог ли такой человек быть им другом?.. Хван пожёвывает в размышлениях нижнюю губу и осматривает оставленный рыжий пакет из его любимого бутика и трёхэтажную коробку, которую просто кошмарно хотелось разворошить, чтобы посмотреть, что внутри неё. Подержать ткани в руках, примерить к волосам, прикинуть, с чем их можно было бы носить и по какому поводу, раз их аж из самого ателье доставили, однако любопытство к живому всё-таки побеждает, и Хёнджин поворачивает голову на звук перемолки зёрен и грохота сковороды. Он опасливо идёт на кухню, ступая по половицам, словно ребёнок, задумавший шалость, и высовывает из-за стены одни только глаза да нос, наблюдая за орудующим на кухне человеком. Хаос — вот его имя. Раскиданные пакеты: чёрный рядом с тумбой, один полупрозрачный на отодвинутом стуле, другой — на столе — из него выкатились апельсины, два из которых парень держал в своей правой руке, потому что левой он крутил ручку от кофемолки, при этом зажимая под подмышкой пакет молока и кабачок. В зубах у него была чайная ложка. Лопатки для готовки были рассыпаны по мраморной столешнице, так и не добравшись до своего предполагающегося места назначения; на барной стойке лежала ещё какая-то коробка, но издалека не разобрать совсем от чего. Хёнджин аккуратно подходит ближе, и пурпурный хаос пугается всем телом, чуть не роняя на пол перемолотый кофейный порошок, литровый пакет молока с кабачком и апельсинами. — Щё хть рз, — на непонятном языке бубнит он сквозь ложку, и Хван с игривостью в глазах принимает её изо рта, — да, спасибо, — благодарит его он и снова принимает грозный вид, — так вот, ещё хоть раз так сделаешь, и будешь звонить один-один-девять, понял? Его фраза и общая ситуация вызывает в Хёнджине лишь смех, и он позволяет себе рассмеяться. Звонко, искренне — так, как давно уже смеяться не доводилось. Этот парень — действительно ходячее бедствие, но есть в этом, на самом деле, что-то очаровательное. — Смешно тебе старика пугать? — Подначивает он. — Старика? Вы едва ли старше меня, — не рискует переходить Хван на «ты». — На четыре года старше, между прочим, — с серьёзным видом отвечает пурпурная катастрофа, — мне двадцать семь. Можешь называть меня хёном. — Хёном? — Неуверенно пробует Хёнджин, пропуская мимо ушей информацию про возраст, и замолкает на пару долгих секунд — у него никогда раньше не было хёнов, но он охотно принимает правила этой игры. — А имя у хёна есть? Парень смотрит на него из-под своей длинной чёлки, колко спадающей на веки, и относит в холодильник продукты, которые держит уже неизвестно сколько времени. — Есть. С чего бы ему не быть? Самое простое, избитое и банальное корейское имя — Минхо. Ли Минхо, — он замирает в центре кухни, не зная, за что схватиться. — Не то что твоё. Хитровыебанное. Хван Хёнджин. По горлу опускается тяжёлый глоток и все внутренности превращаются в лёд, когда новый знакомый произносит его имя с такой интонацией. Заискивающей, немного язвительной, нахальной и вместе с тем — безразличной. — Ты знаешь? Откуда? Минхо решает взять чашку и поставить её в кофемашину, хотя до этого тянулся к разбросанным по тумбе лопаткам. — Нет тех, кто не знает. Вся семья готовилась к твоему приезду. Полгода на ушах стояли, пока делали ремонт в этой квартире. Ты заметил, кстати, закругленные углы на барной стойке? — Довольно тянет Ли и показательно похлопывает по ближнему. — Это я придумал! Специально, чтобы об острые не ушибиться! Ой, да, кстати… Его руки тянутся к коробке, которую Хван заметил издалека, и снимают с неё крышку, доставая оттуда маленький — с ладошку — красный телефон. — Держи. Он новый, но наши туда уже влезли и скачали приложения, которыми ты можешь пользоваться. Если что-то не установлено — значит и пользоваться пока нельзя. В записной книжке два номера: мой и Яна. Пиши, если что-нибудь понадобится. И вот ещё, — он лезет в карман своих джинсов, доставая оттуда две карточки, — это банковская тебе на хотелки — пользуйся с умом, а это… твоё новое удостоверение личности. Имя то же, но дата, место рождения и серия — другие. — Это шутка, что ли? — Пялится Хёнджин на все эти вещи, не смея к ним протянуть руки. — Что происходит? Зачем мне всё это? — Чтобы пользоваться, очевидно, — закатывает глаза Минхо. — Всё, не скандаль. Будь хорошим мальчиком и дай сварить хёну кофе. Он впихивает ему всё, и Хван едва это удерживает, неуклюже растопыривая пальцы. Перехватывает скользкий телефон судорожно и коротко выдыхает, когда предотвращает падение стекла на кафель. Складывает его обратно в коробку и с отвращением недолго рассматривает две карточки, после чего отбрасывает их в сторону и хмурит брови. — Не возьму. Забирай это всё и увози туда, откуда привёз. Особенно это фальшивое удостоверение. Я эскортник, шлюха, проститутка — кто угодно, но я всё ещё гражданин этой страны. — А кто лишал тебя гражданства? — Шуршит Ли пакетом, бросив до этого приготовление кофе. — Плевать, даже если не лишали. Фальшивое удостоверение делается для фальшивого человека, — Хван заводится не на шутку и чувствует, как в его груди перестаёт хватать воздуха для свободного вдоха. — А фальшивый человек — это всё равно что несуществующий, ненужный. Без вести пропавший. Нет, в моём случае — забытый. Меня даже искать никто не будет. — Боже, — пугается Минхо, когда слышит, как Хёнджин начинает задыхаться, и не знает, что делать, — дыши, красавчик, иначе один-один-девять буду набирать сейчас я. — Дышать? — Задыхается тот, хватаясь за грудь. — Несуществующие люди не умеют дышать. Им не нужны ни банковские карты, ни телефоны, ни ленты, ни подарки — они мертвы, — надрывный вдох. — Я — мёртв. Его глаза наполняются слезами, и он не замечает, как начинает плакать. — Я такой идиот, господи. Я ведь чувствовал, что это всё не закончится добром. Надо было сбежать. Я знал, что надо было сбежать. Спрятаться. Сделать хоть что-нибудь. Я… господи. — Эй, эй, — Ли мягко хватает его за плечи и заглядывает в глаза, — тш-ш, ты накручиваешь себя, слышишь? Тебе никто не причинит здесь вреда. Ты в безопасности. Здесь ты свободен, Хёнджин. Мелкие, как бисер, слёзы замирают на нижних веках, когда он слышит последнюю фразу, и весь воздух, будто скопившийся до этого в одном лёгком, тяжело выходит из него, заставляя спину сгорбиться и тело ослабиться вплоть до коленей — он чуть не падает вперёд. Минхо его ловит. — Ты откуда такой паникующий взялся? — Елозит новый знакомый по его спине ладонью быстро-быстро, растирая. — Боже мой, и почему на этом месте оказался я, а не Ян? Не мне тебя успокаивать. Хёнджин грузно повисает на нём в попытке собраться с мыслями, но перед глазами, будто в пьянстве, всё противно плыло. Он был совсем дезориентирован в пространстве — совершенно не понимал, что происходит и что всё это значит. Он не слышал, что Минхо продолжал говорить ему — не вслушивался, и терял почву под ногами, пытаясь сообразить, как ему теперь жить. Нет, ладно. Он как-нибудь справится. Придумает, приспособится, поймёт, но его мать? Что делать с матерью? Феликс сказал, что перечислит пол суммы на её счёт. Пол суммы. Пол суммы — это, наверное, много? Этих денег должно ей хватить, чтобы дожить свой век в доме престарелых? Или нет? Если с ней что-то случится — его отпустят её навестить? Хотя бы издалека проститься? Он? Он… Он сможет отсюда сбежать? Слёзы катятся из глаз вновь. — Ну какой же ты плакса, Хёнджин, и как только Яна угораздило, — безнадёжно выдыхает Минхо и тискает его за плечи из стороны в сторону. — Ты слышишь вообще, что я тебе говорю? Адаптация — это нормально, я тоже прошёл через это. Относись к этому как к новому шансу. Это и есть новый шанс, блин. Стоп-стоп-стоп. Глухая фраза сквозь толщу непрекращающихся мыслей. «Тоже прошёл через это»? Хёнджин отстраняется недоверчиво, утирая лицо длинным пижамным рукавом. — Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что тоже прошёл через это? — Заплаканным голосом спрашивает он. — Успокоился, что ли? — Говори, — отчаянно мелет Хван, сдвигая к переносице брови. — Давай ты сначала поешь, и мы наконец-то выпьем кофе, а потом… — Не надо! — Рявкает Хёнджин вдруг резче желаемого — на эмоциях — и скидывает с себя чужие руки. — Не надо пичкать меня вот этими «потом»! Что ты, что он — оба одинаковые! Он оглядывается по сторонам, а затем интуитивно — по направлению входной двери, которой даже не было видно. — Хочешь сбежать? Не выйдет, — сухо говорит Минхо, догадываясь. — Можешь попробовать, конечно, но далеко ты точно не уйдёшь. — Что?.. — Ты не думай, я тоже пытался. Несколько раз, пока в последний Ян собственноручно не поймал меня и не наорал. Да, он умеет орать — я тоже был удивлён, но сейчас не об этом, — он усмехается и возвращается к приготовлению кофе, но действия у него плохо шли параллельно со словами, поэтому он просто замирает напротив машинки. — Со мной не нежились, как с тобой — перехватили и увезли в главный дом. Вот я и решил, что похитили с целью выкупа. А меня бы, к слову, никто бы не выкупил, потому что там, откуда я родом, людей не считают за людей. Вот там они действительно никому не нужны, — горькая улыбка срывается с его губ, и он упирается ладонями в столешницу. — Знаешь, что делают с по-настоящему не нужными людьми в наркоторговле, а? Подсказать или пытливый — сам догадаешься? Но Хёнджин лишь лупит глазами точно так же, как тогда на пороге, и Минхо трактует это молчание по-своему. — Убивают таких. Быстро и хладнокровно: пуля в лоб — и труп в речушку. Вот я и сбежал. Меня нашли. Вернули обратно. А потом выяснилось, что на крупную партию, которую я должен был везти, полиция готовила план-перехват. Представь, что было бы со мной — поймай они меня за рулём? Почти весь тот наркопритон без разбора оформили на пожизненное, и я был бы среди них. А теперь к основному. Ян вытащил меня до того, как развернулся весь этот пиздец. Дал кров, принял в семью, шанс на нормальную жизнь подарил. Благотворительность у него такая, сечёшь? Хван понуро опускает голову. — Послушай, красавчик. Мой тебе совет: ну не выёбывайся ты на него. Я по царапине вижу, что ты уже нарвался. Доиграешься — будет хуже — в Яне слишком много непредсказуемых сторон, и не мне тебе говорить, что это из-за его нелёгкой судьбы. Пойми и прими, что если он вытащил тебя из того борделя — значит, тебе реально повезло. Не разбрасывайся этим. Это шанс на новую жизнь. — Я его об этом не просил, — глухо отзывается Хёнджин. Минхо смотрит на него искоса, но по-доброму. Молчит, думая. — Глупый ты ещё совсем. Вроде работал в такой жестокой сфере, а о жизни ничего не узнал до сих пор. Он нажимает кнопку, и кухню быстро заполняет стойкий кофейный запах. Хван смотрит на мочку Ли, только сейчас замечая в ней блестящий гвоздик с точно таким же стразом, какой у него самого висел на руке. Логика всего произошедшего после этого окончательно ускользает от него.

○

Два следующих дня Хёнджин, закутавшись в длинную шерстяную кофту, проводит в изоляции и одиночестве, попеременно кочуя из спальни в гостиную, не выпуская из рук постоянно горячую кружку. Он мёрз. Его босые стопы были вечно холодными, кончик носа — всё равно что лёд, зато в груди пожарище такое, будто внутренние демоны решили организовать там преисподнюю, постепенно разрастающуюся куда-то вниз — под рёбра за селезёнку, к печени и кишками. Хван чувствовал их пляски на своих склизких органах и гневался, что не мог пытки этой прекратить. В его голове гудели мысли. Все эти дни он думал. Соединял жалкие кусочки имеющейся информации друг с другом, подбирая, словно кусочки пазла, и разочарованно бросал дело на полпути. Сколько бы не бродил он в слепых попытках по квартире кругами — у него ничего не получалось понять, и логическая картинка рушилась каждый раз, стоило ей хоть как-то на мгновение собраться воедино. Всё было как-то… неправильно. Хёнджина расстраивала и злила неизвестность, в которой он оказался. Брендированный пакет в прихожей от атакующей всё нутро обиды был сдвинут ногой к стене вместе с трёхэтажной коробкой из ателье — Хван так и не распаковал их. Даже наклейки не сорвал, чтобы заглянуть внутрь одним глазком — не рискнул. Банковская карта и удостоверение валялись нетронутыми на барной стойке, браслет там же — рядом с ними. Все эти дни никто не пытался связаться с ним, и так незаметно миновало воскресенье, а за воскресеньем — понедельник. В полдень вторника входная дверь отворилась впервые. Хёнджин вздрогнул, но не посмел пойти проверить, кто к нему пришёл. Он стоял у плиты и готовил себе завтрак: чистил апельсин, который планировал добавить в готовую кашу, уже греющуюся на огне. Никаких звуков, кроме бульканья в медной кастрюльке молока и щёлкающей под пальцами цитрусовой кожицы, это утро не сопровождало, поэтому Хван с лёгкостью вылавливает каждый вздох в коридоре и безошибочно чувствует, когда человек замирает под белой широкой аркой, соединяющей две комнаты, и находит его своими глазами. Удивительно, но Хёнджину даже не требуется повернуться, чтобы понять, кто это был. Он почувствовал его взгляд на своей спине, и суставы его вздрогнули, едва удерживая начищенные апельсиновые дольки. Атмосфера вокруг изменилась, из одиноко-уединённой трансформируясь в непривычно тяжёлую — до комка в горле, и Хван рефлекторно сглотнул, продолжая стоять к пришедшему спиной. Тот проник на кухню почти неслышимо, внося вместе с собой запах свежей выпечки: сладкой и воздушной, — и аккуратно положил её в шуршащем картонном пакете на обеденный стол, останавливаясь от Хёнджина едва ли поодаль. Кажется, они оба даже не дышали — концентрация непредсказуемости просто сумасшедшая, и приходится свести брови, чтобы мысленно подготовить себя к тому, что развернуться рано или поздно всё-таки придётся. Но ноги будто намертво примерзают к полу, не давая туловищу свободного действия, и два пальца вцепляются в столешницу, когда в затылке довольно чётко отдаётся ощущение, как Ян Чонин неуверенно ступает ближе. Затем ещё ближе и ещё, и Хёнджин обмирает весь, когда заторможенно — где-то там — осознаёт, как сильно скучал по его присутствию рядом. Знакомые руки обвивают талию медленно, но смело. Чонин обнимает его, и носом проводит от левого плеча к позвоночнику шумно, потеревшись о который, упирается лбом. Замирает. Снова трётся — трепетнее, словно кот усами, и снова замирает, прислоняясь к плечу щекой. Жизнь после этого выдаёт в нём лишь дыхание — глубокое и беспокойное, стук сердца — частый, но шумный, и правая ладонь, тепло растирающая Хёнджину нижние рёбра. Обречённо, побеждённо вздохнув, Хван сметает начищенную цедру в маленькую кучку и накрывает жилистые руки своими. — Прости меня, — едва ли слышимым шёпотом проговаривает Чонин и обхватывает тонкое тело крепче. Кислород перекрывают, когда эти два слова нарушают тишину, и известное уже Хвану чувство уязвимости заполняет собой лёгкие. Обида высокой волной накрывает его и непредсказуемо быстро, пенясь, уходит восвояси, будто и не было её вовсе. Он молча мотает головой. — Минхо мне всё сегодня рассказал. Прости, Хёнджин. Кадык предательски вздрагивает, когда Ян зовёт его по имени, и брови хмурятся препятствующе — объятия хочется вдруг разомкнуть, потому что сожмись они ещё крепче, и из глаз точно польются очередные слёзы. — Я не мог приехать раньше. Меня не было в городе. — Прекрати, пожалуйста, — бессильно просит Хван Хёнджин и отходит от него, помешивая кашу в кастрюльке. — Ты мне ничего не должен. Ты и так много всего для меня сделал. В ответ — страшная-страшная тишина. Хёнджин боится посмотреть на Яна, но когда тушит огонь — всё-таки собирается с силами, поворачивается к нему и пугается увиденному. Человек перед ним не был живым. Бледный, с проступившими скулами и с бесцветными, обескровленными губами; единственный оттенок на его лице — это синяки, залёгшие под глазами глубокими тенями, да и весь он — словно блёклое воспоминание самого же себя из прошлого, раз даже серое поло на нём, в сравнении, смотрелось куда ярче. — Ты от всего этого отказался, — голос ломкий, простуженный, в нём сквозит обида, и Хёнджину не нравится, что он ненароком делает это с Чонином вновь. Молчание. Тёмные глаза Яна блестят болезненно, когда он бегает ими по чужому лицу. — Почему ты до сих пор не ушёл? — Минхо сказал, что это бессмысленно. Поймают — вернут обратно, — на автомате отвечает Хван. — Только поэтому? — Ещё тише, чем первое «прости» спрашивает Чонин, заламывая в ожидании ответа брови. — Да что с тобой?.. Это я должен задавать вопросы, а не ты. — Я знаю. Знаю, — совсем как-то сипло мелет Ян, открываясь перед Хёнджином с незнакомой, слабой стороны, — но не могу не спрашивать. Я увидел у двери нетронутую коробку из ателье и пакет из бутика. Ты даже не открыл их. Ни разу не воспользовался банковской картой, что я тебе передал. На твоей руке нет браслета, ты не носишь красивую одежду из шкафа. Но при этом ты всё ещё здесь, и я этого совсем не понимаю. — Чонин. Я же просил тебя прекратить. — У меня были просто ужасные два дня, Хёнджин, — ни с того, ни с сего честно признаётся он, — я почти не спал, поел от силы раза полтора. Я до последней капли выжат. Всё просто… отвратительно, и мне очень страшно, что лучше уже никогда не будет. Года идут, но эта рана всё никак не зарастёт, — он закидывает голову, поджимая нижнюю губу, и продолжает судорожно. — Я, правда, устал и чувствую, что вот-вот из-за всего этого расплачусь. Не мог бы ты меня обнять, пожалуйста? Я думал, что в этом году выдержу, но это так тяжело. Хван совсем не понимает, о чём идёт речь, но видеть Чонина таким — это всё равно что втаптывать собственное сердце в грязь: так нельзя с собой поступать. Он споласкивает руки и преодолевает расстояние между ними, вплетая пальцы в аккуратно подстриженные волосы, прижимает его к себе за голову и другой рукой обвивает спину с плечом. Ян хватается за него в ответ совсем отчаянно — носом утыкается под ключицу и морщит лоб, видимо пытаясь пересилить плач, рвущийся наружу, и Хёнджину от этого самому становится невыносимо больно. — Не подавляй. Если хочется плакать — поплачь, — успокаивающе проговаривает он, большим пальцем поглаживая проколотое ухо без серёжки. — У слёз есть свойство освобождать от тяжести душу. Чонин делает пару шагов вперёд, пока Хван не упирается поясницей в кухонную тумбу, и вжимается в него, вздрагивая в плечах надрывно. Его даже не слышно; определить эмоцию верно помогают лишь слёзы, падающие Хёнджину на грудь скользкими дорожками прямо под хлопковую светло-жёлтую кофту, проникая по солнечному сплетению вниз. Сотканный из напускной грозности, Чонин в руках Хёнджина плачет долго. Достаточно долго, чтобы испугаться — хватает ли ему такому, зажатому в руках, кислорода, и расставить ноги, чтобы подпустить его к себе ещё ближе. — Всё вообще должно было быть наоборот, — произносит Ян сквозь облегчённый выдох наконец, успокаиваясь. — Я не за этим сюда изначально пришёл. — Ничего, нагоним, — с улыбкой отвечает Хван, необъяснимо для себя обнимая его нежнее прежнего, и прислоняет мокрую щёку к своей шее. — Минхо сказал, что я плакса — успеешь ещё насмотреться. Осознание сказанного доходит поздно, и Хёнджин сам не верит, что ляпнул что-то такое. Он ненавидит плакать перед людьми, и на самом деле, не назвал бы себя плаксой в принципе; два дня назад Ли совершенно случайно удалось разворошить его на такие эмоции — он до сих пор оправдывает себя тем, что был в то утро очень голодным. Однако на фразу: «Ничего, нагоним», — достойного оправдания в голове Хёнджина сходу и не находится даже. Там, впрочем, вообще ничего не находится, когда Чонин мягким поцелуем опускается на основание его шеи и после — подушечками пальцев проходится по этому месту, разгоняя мурашки. — Не хочется, чтобы ты плакал, — говорит он тихо, — хочется, чтобы ты был счастлив. В его словах лишь тёплая искренность, и от неё щемит сердце так, словно кто-то натужно повернул в заржавевшей скважине ключ. Ощущения абсолютно новые и от того — ни с чем по-настоящему не сравнимые; Хван Хёнджину никогда прежде не доводилось слышать такого. Никогда. Ни от кого. Совсем. Грудь от этого идёт изнутри ожогами. Дышать нечем. Страшно. Напоминает чем-то астматический приступ. Люди случайно не умирали от такого прежде?.. А Чонину сказать такое — явно в удовольствие. Он отстраняется, ладонями очерчивая острые плечи, и, всё ещё находясь к Хёнджину очень близко, тянется чуть вбок к барной стойке, чтобы стащить с неё браслет. И понятно, само собой, где он окажется после этого, но Хван медлит, первым свою кисть не поднимает. Ждёт. Ян, как и всегда, даже в обиде своей слишком нежен. — Бессовестный. Ничего не принял из того, что я тебе дал, — он обрисовывает указательным пальцем проступающую косточку, когда берёт руку Хвана в свою. — Не скажи. Тебя я, по-моему, принял очень хорошо в ту ночь. — Хёнджин! Хохот в ответ получается добрым и чистым. — Справедливости ради, — устало стыдит его Чонин с красными ушами и смотрит в смешливые глаза прямо, — упомяни хотя бы, что я тебе тогда помог и предотвратил убийство. — Своё же, — вступает в игру Хёнджин и смягчается во взгляде, когда видит снисходительную улыбку напротив. — Ну хорошо. Возможно, я действительно чуть-чуть бессовестный. — Не чуть-чуть, — замечает Ян с укором. — Научи в таком случае, как быть другим. Грудь Чонина не опускается на этих словах — она замирает на вдохе, и его зрачки бегают по лицу перед собой, пробуя распознать подвох. Хван чувствует, как его сканируют всего насквозь, но стоически терпит — не противится, по-прежнему не отнимает руку, которую до сих пор не отпустили, и всё ещё ждёт. Он ничего не знает и не ищет больше ни себе, ни своим словам, ни всему происходящему оправданий — залезает в лодку и позволяет ей отправиться по течению неизвестности беспрепятственно вперёд. Быть может, в конце концов, не такой уж и плохой из Ян Чонина выйдет рулевой. — Прими для начала хотя бы браслет, — вздыхает тот. — Метку, ты хотел сказать, что я принадлежу твоей семье? Слова спокойные, в них нет вызова — лишь констатация одного из осознаний, которое пришло к Хвану за эти два дня размышлений. — Ты не принадлежишь моей семье, — в тон отвечает Чонин, — а метка — это, скорее, вот про это, — он мажет большим пальцем по едва заметному длинному следу под ключицами — царапина практически зажила. — Тогда что это? Видно, что Ян задумывается на мгновение для того, чтобы обыграть в своей голове фразу получше, и его бровь коротко вздрагивает при следующих словах. — Знак, что ты хочешь мне доверять. — А я хочу тебе доверять? — С насмешкой отзывается Хёнджин. Чонин смотрит на него, в противовес, очень серьёзно и не глядя застёгивает замочек вновь, переплетая их пальцы. — Да, — мягко, но уверенно говорит он. — Да, раз ты до сих пор здесь. Алмаз тяжестью спадает на ребро ладони. — Ты слишком самонадеянный, — отворачивается от него Хван, пряча смущение, и берёт в руки кастрюльку с кашей. — Доверие нужно заслужить, а у тебя пока получается это весьма хреново. — Ничего, нагоним, — в передразнивании тянет Чонин довольно, отходя к столу, и достаёт из пакета шоколадные круассаны, — только давай для начала поедим, иначе я хлопнусь в обморок, и тогда тебе придётся… — Звонить один-один-девять, — гремит Хёнджин тарелками. — Знаю, проходили. Чья это фраза? Твоя или Минхо-хёна? Ян Чонин замирает на мгновение, а потом улыбается будто самому себе — куда-то глубоко-глубоко внутрь, и его ранняя нездоровая бледнота сменяется на носу и щеках естественным румянцем. — Отца. Это фраза моего отца. Больше они друг с другом в этот день не говорят.

○

Вечером нагрянули неожиданные гости. И что важно — они были действительно гостями: по всей квартире впервые раздалась незнакомая мелодия звонка, и Хёнджин, читающий одну из книг с полки над диваном, отвлёкся, взглянув на часы. Без десяти десять. Чонин уехал восемь с лишним часов назад — сразу же после их совместного завтрака. Помыл посуду, целомудренно поцеловал Хвана в руку на прощание и без объяснений скользнул за дверь, вновь оставляя его одного. Но только в этот раз, стоило признать, одиночество после его ухода не ощущалось так, как во время двух предыдущих дней; чувства были совсем другими — в них добавилось уверенности, что Ян вернётся к нему назад куда быстрее. Положив книгу на кофейный столик перед диваном страницами вниз, Хёнджин поднялся и прошёл к входной двери. Отодвинул защёлку на глазке, чтобы посмотреть в него, и увидел копну пурпурных волос, с лёгкостью опознавая пришедшего человека. — Минхо-хён! — Внезапно с тёплой улыбкой проговаривает он, опуская ручку, и замирает, как вкопанный. — О! О… Здравствуйте. Во рту пересыхает. — Ну привет, строптивый, — говорит с улыбкой Кристофер хриплым голосом. — Снова скандалил, говорят. Впускай — будем разбираться. Он не дожидается, когда Хёнджин уступит ему дорогу, и переступает порог, непроизвольно двигая его чуть вглубь. По-отцовски треплет волосы в очередном приветствии. Снимает матовые мокасины, за ними — бомбер и остаётся в белом свитере без горловины, тёмно-коричневых брюках и чёрных носках. За ним заходит и Минхо следом, снова удерживая в своих руках какое-то бесконечное количество пакетов, которые, как и в прошлый раз, он скидывает прямо на пол в прихожей. В них гремят бутылки, и Хван прекрасно узнаёт этот звук дорогого алкоголя. — Поаккуратней, — сердится отец (а как его ещё обозвать?), — там ведь торт, Минхо. Торт? Сегодня, что, праздник какой-то? — В следующий раз сам потащишь это всё, — огрызается на него тот, — а я на тебя посмотрю. Ты свечи взял, вот скажи мне? Смысл в торте, когда к нему нет свечей? — Не ворчи, — Кристофер лезет во внутренний карман своей куртки, — здесь твои свечи, — затем в другой карман, а за ним — в наружний. — Здесь — это где? Стой. Мы ведь оба про праздничные говорим, правда? А то я тебя знаю — достанешь сейчас ректальные в качестве очередной своей старпёрской шутки, и я прямо тут сдохну от позора… На его рот ложится ладонь, и мужчина, ещё сколько-то порыскав, достаёт наконец-то искомое из своих брюк. — Заранее прости за него, Хёнджин, и будь готов, что к этому трёпу просто невозможно привыкнуть. Минхо вообще не знает глагола «молчать» — он даже во сне разговаривает. Хван моргает оторопело точно так же, как моргал, когда впервые встретился с мычащим сейчас сквозь чужую руку парнем, и откровенно пялится на них, не очень понимая статус их отношений. Минхо выворачивается и трёт губы рукавом пурпурной льняной рубашки — в цвет своим волосам. — Отвратительно! Ты ведь даже не помыл её с дороги! — Контролируй себя, Минхо, — напоминает ему Кристофер строго, и от этой интонации даже внутри Хёнджина его всё ещё пугливый хорёк издаёт трусливый скулёж. Однако Ли в ответ лишь закатывает глаза и надувается, скрещивая руки на груди. — Ну всё, обиделся, — с улыбкой комментирует его жест отец и нагибается за пакетами. — Кошмар, скоро совсем меня с этими своими обидами в могилу загонишь, вот как с тобой быть? Пойдём, мой вредный ребёнок, обиженно поможешь мне со всем этим, — он смотрит на Хёнджина, когда выпрямляется, — и ты, строптивый ребёнок, давай с нами за компанию — не отставай. Тяжёлые пакеты в его сильных руках кажутся чем-то совсем несущественным. — Нет, с ним нельзя жить, — бухтит Минхо в чужую удаляющуюся спину, — я всё-таки съеду от этой семьи. Я уйду. Я сбегу! Вырою под забором подкоп обеденной ложкой и точно сбегу! — Я всё слышу, Ли Минхо! — Кричит с кухни мужчина. — Ты невыносимый, Бан Кристофер Чан! — Орёт ему в ответ тот, на ходу снимая свои кроссовки, и грозно топает по половицам. — Ты невыносимый, и я накидаю тебе сейчас на это сорок три причины! Каждую — на год твоей старой жизни! Замечательно. Теперь Хван Хёнджин хотя бы знает возраст с полным именем отца Чонина, и что-то ему подсказывает, что фамилия Бан совсем уж не похожа на фамилию Ян. Он закрывает входную дверь и идёт на непрекращающийся шум перебранки, отмечая, что это тоже относится к тому, к чему ему нужно быть готовым, ведь кажется, все эти люди никуда теперь не денутся из его напрочь перевернувшейся жизни. А ещё кажется, он этому совсем не против.