Жертва обстоятельств

      Наблюдать Папайруса впопыхах забавно. Почти весело.       Санс не может скрыть злорадной издевательской ухмылки с уха до уха, показывающей все его острые опасные клыки, но даже несмотря на это, улыбка у него не хищная. Хищный взгляд. У Папайруса. Которым он пронзает Санса после утреннего «че как, босс». Это, очевидно, вместо доброго утра.       — Будильник опоздал, — злобно бормочет он, напрягая нижнее веко, и Сансу кажется, что у брата дергается глаз. Папайрус собирает лохматые волосы в кривой хвост, даже не смотрясь в зеркало и не расчесываясь, как обычно. Он натягивает водолазку по пути в кухню, и Сансу даже удается лицезреть его красивую ровную спину. Невольно и досадливо Санс задумывается о своей дерьмовой осанке, и самодовольный оскал превращается в сомнительную разочарованную натянутую улыбку — такая появляется, когда действительность параллельна ожиданиям и остается лишь скривить рот и брови.       На секунду Папс останавливается, чтобы бросить на Санса убийственный взгляд с прищуром снова, передавая все подозрения и сомнения в происходящем. Взгляд так и говорит: «я знаю, что ты замешан в этом дерьме, и когда я найду доказательства, ты будешь расплачиваться своей задницей и грязной никчемной душой». Санс делает вид, что у него не дрогнул уголок губы.       — Ровно на двадцать минут, — уточняет Папс размеренным четким голосом, продолжая пожирать брата взглядом, чтобы дойти до самого сердца и сожрать его с особым изощрением. Они молчат какое-то время, застывшие, играя в гляделки, пока Папс не продолжит шлепать босиком в кухню, хватая тост с арахисовым маслом — побеждать в этой игре со злобным напряжением между друг другом у него нет лишних минут, он все равно знает, что победил бы.       — Ну, знаешь, время летит незаметно. Особенно во сне, — Санс следует за ним, заваливаясь на диван и смотрит, как брат игнорирует его временную игру слов и высовывается из-за стены с таким же убивающим подозревающим взглядом.       — А ты, кстати, проснулся раньше, — замечает Папс и в несколько больших кусков заканчивает с тостом. Он, очевидно, будет голодный и злой весь оставшийся день. С этими мыслями Санс наблюдает, как в таком же спешащем темпе брат уносится к себе в комнату, не закрывая дверь — ждет оправданий или правдоподобного алиби, такого, чтобы у него не было причин впечатать Санса лицом в диван прямо сейчас.       Санс напрягается.       — Ага… — на выдохе тянет он, кутаясь в накинутую поверх плеч куртку и болтает ногами раз с развязанными кедами. — Плохо спал.       — И ты не разбудил меня?       О, наводящие вопросы. Санс вновь ухмыляется. Крик со второго этажа и копошение брата доставляют ему удовольствие. Что он пытается сделать? Натянуть свои узкие кожаные штанишки?       — Не смотрел на часы, бро, — Санс даже не задумывается. — Ты знаешь, они у меня, кажется, сломались.       — В один блядский момент у нас во всем доме перестали работать все часы? — он вылетает из комнаты в полной экипировке, стуча каблуками и заматывая шарф. Он ненавидит опаздывать.       — Босс, я думал, у тебя все под контролем.       От этой фразы Папса будто дергает током и он затыкается, раздраженно мычит и захлопывает свою дверь, спускается, пропуская ступеньки. Конечно, у него все не под контролем: пропущенный душ, завтрак, укладка волос, будничный конфликт с братом по поводу его сна. Папс не любит пропускать ритуалы. А больше всего не любит эту раздражающую непоколебимость на лице Санса.       А Санс вполне бы мог за все это время даже сварганить незамысловатый завтрак; при всех рисках и опасениях Папса, яичницу Санс все же готовить умеет. Но зачем? Он лучше попинает ногами их диван и посмотрит в выключенный телевизор, чтобы после неторопливо сползти с мягких подушек и проследовать за яростными стуками каблуков, надеть куртку нормально, когда брат откроет дверь с вечным снегопадом снаружи.

***

      Папайрус в бешенстве.       Санс уверен даже не из-за его сверкающих кровью глаз и не из-за подрагивающих от желания убивать губ. Просто его рука немного больно давит на гортань, и Санс старается вдохнуть, не теряя при этом рассудок. В какой-то момент его организм уже перестал сопротивляться на такие выходки: Санс не цепляется влажными трясущимися ладонями за крепко сжатые пальцы на своей шее и не пыхтит, пинаясь ногами. Он лишь хмурится и сжимает острые зубы, фокусируя глаза на безумном разъяренном лице.       — Знаешь, что я никогда не пойму, Санс?       Санс усердно пытается изобразить «нет, не знаю, что?» лицо и качнуть отрицательно головой, но с фиксированными на шее пальцами как-то не особо получается. У него приятно начинает кружиться голова и он надеется, что это внезапное удушье не закончится просто удушьем.       — Твою степень сволочизма. Почему тебе, блять, не лень перенастроить все часы в этом чертовом доме, стащить мои наручные и похерить их тоже, и, как ни в чем не бывало, вернуть время назад после работы, чтобы с охуительным спокойствием просиживать свою задницу на диване. Ты думал, я не замечу?       Санс чувствует, как его вдавливают в подушки этого самого дивана. «Думал, что заметишь» — зачем иначе ему так себя подставлять? Если Папс разозлится из-за того, что ему не отвечают, то Санс скажет что был уверен, что вопрос риторический — в противном случае Папсу бы пришлось убрать руки. И Папс почти лежит на нем, расстояние между их лицами минимальное, он шепчет сквозь зубы. Санс мог бы поцеловать его, но единственное, что он может, это сжимать одной рукой обивку дивана, а другой — бедро брата, с удовлетворением после находя там синяк.       — Ты мудак, — шипит Папс ему в губы, старательно игнорируя возникшее между ними сексуальное напряжение (или Санс один его ощущает?). Время на запястье Папса очевидно не совпадает с часами во всех комнатах на двадцать чертовых минут. Но Санс согласен — он мудак, а пальцы Папса все же постепенно ослабевают, пуская кислород в хриплый вдох. Но даже когда Санс может дышать свободно, руки с горячей шеи не исчезают, на которой точно остались красные следы.       Санс тяжело вздымает грудь, не прерывает зрительного контакта и смотрит с довольным прищуром, не перечит. Даже маленькая острая улыбка на его лице не такая противная, и он удовлетворенно облизывает губы. Он знает: сейчас брат нагнется, чтобы поцелуем вновь прервать его контакт с кислородом. Однажды Папс просто примет это: Сансу никогда не будет лень выводить его из себя. Но сейчас Папс слишком занят его губами и рванным выдохом, подозрительно похожим на стон.