Жертва обстоятельств

      — Что это?       Санс указывает глазами и вскинутыми бровями, чуть поддавая подбородком вперед, будто у него рук нет или, у Папайруса есть теория, что Санс обленился настолько, что у него начался паралич конечностей. Скоро до мозгов дойдет, — хотелось бы подумать с саркастичной тревогой, вот только корни пустили из головы.       Папс выдыхает мысленному микро-возмущению, а Санс выжидающе моргает, не меняя выражения лица.       — Чай.       — Точно? А я думал кофе, — Санс огрызается без причины и фыркает. — Что это? — повторяет он агрессивнее.       Папайрус сцепляет пальцы в замок, напряженным лицом и взглядом уничтожает стол и чашку с долькой лимона на самом дне. В кухне душно пахнет едкими сладкими цветами, настороженностью и тихим жасмином. Папайрусу кажется, что вода в чашке дергается от вздымающийся груди Санса, и Папс будто слышит, как тот стискивает зубы. Тишина никого не устраивает, но они молчат. Звук — и кто-то из них взорвется. Папайрус смачивает горло.       — Мы просто тренировались, — он стремится слить свой голос с тишиной, и боится поднять лицо, повернуться другой стороной к брату и увидеть его реакцию. Поэтому Санс делает все за него: тяжелыми шагами настигает, словно буря, загораживая свет уничтожающим взглядом, в котором помимо ярости сверкает молнией страх; Санс хватает брата за подбородок грубо, не боясь сделать больно — знает, что хуже уже не будет, — и резко разворачивает лицо в анфас, ловя настороженный вдох.       Злость Санса искажается сожалением. Грубые пальцы смягчаются, буря меняется затишьем перед крушением. Папайрус видит смерч.       Он отводит стыдливо взгляд и не хочет больше разглядывать в глазах брата ничего.       Санс разворачивает его лицо на свет желтеющей лампы. Глубокая рваная рана, точно от дикого зверя с когтями-лезвиями, уже не кровоточит. Папс закрывает глаза под давящей на жалость тишиной, а Санс хочет дотронуться до светлых ресниц, но слишком боится и слишком зол.       Он сглатывает, отпуская острый подбородок.       — От «просто тренировок», — Санс делает пальцами кавычки, — не калечатся, — голос обеспокоенный, но все еще раздраженный. Санс заставляет брата открыть глаза. Рассеченный глаз выглядит здоровым — это единственное, что удерживает Санса от мгновенного убийства Андайн. И может быть еще то, что Папс попросит его не делать этого. Разрез задевает уголок тонкой губы, Санс засматривается на него слишком долго, а потом запрокидывает голову к потолку.       — Я не покалечился! — Папс пытается возразить, но это сейчас бессмысленно: взгляд Санса затыкает мгновенно. Он должен молчать, чтобы не вывести брата из себя еще больше. Молчать, чтобы он не убил единственного, кто взялся его тренировать.       Папайрус резко выдыхает, когда брат хватает чашку. Часть содержимого проливается на дрожащую от злости ладонь. Еще чуть-чуть и будет трещина — как у Папса на лице и как у Санса в груди, они буквально отражают друг друга. Санс шумно глотает сладко-кислый чай. Запах королевских цветов въелся в его память, и Санс не хочет говорить о том, у кого может быть чай из золотых лютиков помимо короля. Он швыряет чашку в стену и та с дребезгом падает на пол уже осколками. В какой-то момент Папс ловит себя на том, что не может пошевелиться. После бьющегося фарфора в кухне гудит тишина, раскалывая пространство на части, на осколки, валяющиеся на холодном полу.       — Если ты ей не отомстишь, это сделаю я, — ровный голос бархатно хрипит и пугает. Папс выдавливает из себя кивок, рассматривая пустоту перед собой. Свежая рана все еще жжется и болит, а Санс думает, что если бы не привкус лимона, он бросил бы чашку в брата. — Только не плачь, а то сильнее болеть будет, — небрежно и озлобленно издевается он, и ненавидит себя за это. Он поворачивается к брату спиной и кусает язык, чтобы не наговорить лишнего. Лицо в его руках было холодным, и пальцы никак не могут это забыть. А во рту по-прежнему вкус лимона — не золотых цветов. Санс шагает из кухни, заставляя себя не останавливаться, когда слышит рванный выдох из-за спины.