Жертва обстоятельств

      — Это катастрофа.       Папайрус никогда не жалуется Андайн на брата, когда они наедине, но если Санс рядом — его ничто не останавливает. Папайрус щипает себя за переносицу и скрывает лицо ладонями, упираясь острыми локтями в такие же острые колени и мученически вздыхая. Диван у Андайн непривычно жесткий — ей под стать — и Папс ерзает некоторое время, так и не найдя удобной позы. В эту секунду его задница определенно точно скучает по мягким протертым подушкам их гостиной, которые обычно занимает Санс. Он, к слову, не выглядит чем-то обеспокоенным: больше лежит, чем сидит, расставив колени как можно шире друг от друга, просто чтобы максимизировать чужой дискомфорт, и кутается в свой капюшон. Глядя на это зрелище, Папс совершенно не завистливо фыркает. Может, его мягкая задница компенсирует жесткий диван, думает он.       Андайн злорадно ухмыляется и смеется — это она так сочувствует. В ее доме пахнет цветочным чаем, чем-то горелым и старыми комиксами из лаборатории сумасшедший Альфис, — Папс не хочет признавать, но у него мурашки по коже от ее изучающего взгляда и он так рад, что ее здесь нет.       — Он злится, потому что путается в бумажных летучих мышах, — вклинивается безучастно Санс и хмыкает себе под нос, не отрываясь от телефона. То, что творится у них дома под потолком — страшно даже для него. И Андайн не обязательно знать, что инициатором этого безумства является Фриск. Люди странные, думает Санс, вспоминая, что брат, на самом деле, был не против, и теперь у них вся гостиная пахнет дешевыми конфетами и запеченной тыквой. — А я ему говорил: нечего отращивать такие патлы. Так что ты держи свою голову подальше от его.       Санс не любит Хэллоуин — Санс любит пугать и действовать Папсу на нервы практически легально и безнаказанно, имея при этом скрипучую издевательскую улыбку, такую, что хочется зубы ему выбить. Но больше всего бесит то, что Папс действительно пугается от чертовых внезапных вскриков. Если Санс хочет, чтобы у брата также тряслись руки и нервно бегали зрачки, то он определенно на верном пути. И единственного, чего Папс никак не мог ожидать — нечестный сговор с Андайн. Он был предан одновременно его начальницей и родным братом. У Папайруса есть все поводы сидеть в центре дивана и дуться на них.       Андайн ударяет Папса по плечу и смеется, и Папс не хочет признавать, что у него остаются синяки от ее дружеских жестов. На секунду она замирает, вытаскивает телефон.       — Вы явно не видели костюм Альфис, — она роется в галерее, и Санс надеется, что там не очередной аниме-косплей, который больше походит на костюм для ролевых игр с высоким рейтингом. — Ставлю двадцатку, что вы оба лучший костюм не сделаете.       Она показывает экран телефона Папсу, и, судя по его выражению лица, там что-то опаснее, чем Санс предполагал. Но Папайрус так просто не сдается — он самоотверженно держит лицо и даже выдыхает неуверенное «воу…» — больше ужаснувшись, чем удивившись. Но сам Санс всматриваться в чужой телефон не стал — коллекцию для ночных кошмаров он пока не планирует пополнять.       — Я не буду ставить деньги на лучший хэллоуинский костюм, — Папайрус говорит на удивление серьезно, поправляет волосы за ухо, и Андайн неосознанно повторяет этот жест. Она хмыкает, принимая это за поражение и встает с твердой подушки дивана, подходя к ящику с дисками. Она не интересуется страшными фильмами, поэтому Санс притащил с собой несколько дисков, и Папс с Андайн синхронно надеются, что Санса не унесет в приступах ностальгии. — Будет нечестно: вы все проиграете, если я приму участие. Хочу дать неудачникам шанс.       — Неудачникам? — Андайн вызывающе вскидывает бровь и фыркает. Она принимает условия, ухмыляясь. — Санс выиграет. У него самый страшный костюм. Он в этом профи.       — Я не в костюме, — напоминает Санс о своем присутствии.       — Именно, — непонятно, проигнорировал его Папс или исковеркал смысл в нужное для себя русло, но Санс обиженным не выглядит: он лениво обводит брата глазами, чтобы не терять нить их диалога. Однако Папс, похоже, общается только со своей начальницей, которая не хочет ставить древний фильм с ужасной графикой. — Он в игре круглый год. Иногда мне кажется, что это не костюм, а его обычная одежда, — последнее предложение он шепчет как бы по секрету, и Санс лишь усмехается. А потом глаза брата опасно прищуриваются в коварном заговоре. И сверкает в них что-то предательское — почти такое же, как заговор Санса с Андайн против его нервной системы. — Ставлю пятьдесят золотых, что он даже не попытается.       Он звучит самодовольно, и руки скрещивает с видом победителя. Санс улыбается, качает головой и злорадно делает вывод: брат только что подписал себе приговор, ведь он, несомненно, уверен в том, что Санс не изменится: Санс будет с когтями держаться за стабильность, чтобы не шевелить пальцем лишний раз. И Папайруса ждет разочарование и потерянные деньги.       — Принимаю! — она в нескольких шагах оказывается рядом, все же держа в левой руке обложку с какими-то розовыми блесточками, а другую руку протягивает Папсу. Они крепко пожимают ладони, оба хищно щелкают зубами и жгуче смотрят друг другу в глаза, в которых азарт мешается с безумием. Санс на секунду чувствует себя лишним.       — Йоу, я, как бы, все еще тут, — он делает вид, что ему неприятно быть объектом предсказуемого пари. На него оборачиваются синхронно, каждый уверенный в своем выигрыше, поэтому Санс решает напомнить, что все зависит лишь от него. Он делает вид, будто это только-только пришло ему в голову: — О, кстати, босс, поздравляю, ты только что лишил себя полтинника.       Наблюдать, как самоуверенность пропадает с лица Папайруса — бесценно. Они меняются ролями, и теперь Санс не кажется таким безучастным.       Такого предательства не ожидала даже Андайн, и не будь она сволочью, утешающе бы погладила Папса по спине.       — Ты… не посмеешь, — у него дергаются брови от такой наглости, и какое-то время он обескураженно открывал и закрывал рот.       — Еще как, — Санс закидывает руки за голову, и этот непринужденный жест — последняя капля. Папс вскакивает на ноги.       — Только чтобы подгадить мне?!       Андайн решает оставить Папса и его душащее возмущение наедине с Сансом, настраивая очевидно сопливый боевик. Она точно знала, что Папс не сможет представить брата, кропотливо работающим над костюмом. Наверное, он недооценивает иррациональное и нескончаемое желание Санса выбешивать брата, которое противоречит его лени.       — Агап, — Санс скалится и прикрывает глаза. Он готовится к двум часам скучнейшего кино и планирует уснуть сразу после заставки. — Других причин просто быть не может, — если откровенно, то он даже немного удивлен, что Папс надеялся на что-то другое. И все же его длинные руки упрямо скрещиваются на груди, а взгляд наполнен разочарованием.       — Ты пожалеешь, — обещает он и угрожающе щурится.       Санс не боится. Единственный, кто пожалеет, это Папс, который опускается на все такой же неудобный диван, на этот раз демонстративно держа дистанцию. А Санс не дождется, когда брат забудет про обиду, чтобы уснуть, упав головой на его острое плечо.