Одной дождливой тейватской ночью

Мондштадское небо в очередной раз рассекла молния — дождь все струился с неба, и вверх не хотел идти. Вспышка сверкнула и в окне магистерского кабинета цитадели Ордо Фавониус, в котором в этом часу еще горели несколько свечей. Изящная чернильница с пером раз за разом подскакивала над поверхностью видавшего виды, книги и тысячи документов дубового письменного стола, сдвигаясь все ближе и ближе к краю столешницы. Неровные вздохи временно исполняющей обязанности магистра Ордо Фавониус сливались и резонировали с тяжелым дыханием некоронованного короля Мондштадта, который в этот ненастный вечер был решительно готов доломать не только магистерский стол со всеми писчими принадлежностями, но и вообще весь интерьер кабинета, если потребуется. Мастер Дилюк воспринимал происходящее как некую дуэль, противостояние характеров и гордости участников, не в меньшей степени, чем как акт страсти и выпущенных наконец на свободу чувств, подавляемого годами влечения — слишком много вокруг них с Джинн скопилось дурацких формальностей, взаимных обид и попорченной крови. И вдруг дождливый вечер, деловой разговор, немного одуванчикового вина (молодой человек лишь слегка пригубил из вежливости) — и все пережатые пружины вдруг были разом спущены, плотины разрушены, и они оказались здесь — в магистерском кабинете, у письменного стола, и смогли, наконец, выяснить отношения во всех смыслах этих слов. Джинн упиралась каблуками так и не снятых высоких форменных сапогов в пол, разведя стройные ноги широко в стороны, прижималась грудью к своему рабочему столу, держась руками за его край, смотрела на ночное небо без единой звезды, расчерчиваемое время от времени молниями, и старалась не вскрикивать в голос, принимая грубоватые, но страстные ласки Дилюка, чтобы, ни дай Барбатос, дневальный не прибежал с клинком наголо выяснять, что происходит в его подотчетной цитадели. Сильные руки бывшего капитана крепко обнимали Джинн за талию и левое плечо, его огненная грива и края белой рубашки щекотали ее спину. Она слышала возбужденное дыхание Дилюка над правым ухом, и безуспешно старалась повернуть голову так, чтобы перехватить его взгляд. Ей казалось, что если она заглянет ему в глаза, то немедленно сорвется с края бездны, по которой тот ее водил, прямо вниз и безвозвратно, и одновременно она боялась увидеть в его багряных очах не страсть, а надменное чувство превосходства, эгоистичную радость обладания — боялась, что сегодняшняя ночь окажется вдруг не началом чего-то нового и прекрасного, а финалом игры мастера Дилюка, целью которой было его самоутверждение над орденом и лично над ней, и более ничего. В голове застряла дурацкая, вызывающая глупую улыбку мысль о том, что наследник Рагнвиндров раньше владел половиной Монштадта, а теперь овладевает еще и магистром Ордо Фавониус. В распахнутом окне опять сверкнула молния, и у Дилюка в глазах заплясали цветные пятна. Следом до цитадели докатился гром, сменившийся чеканными шлепками рыцарских сапог об лужи в мостовой — во дворе цитадели менялся караул. Дилюк этого не слышал, не видел и видеть не желал — его мир сузился до выгнутой наслаждением спины Джинн и рассыпавшихся по ней золотых локонов девушки. Молодой Рагнвиндр понял, что выдуманную им самим дуэль он вчистую проигрывает. Дилюк всем телом прижался к Джинн, сжал объятия так сильно, как только мог, чтобы не причинить девушке боль, тяжело выдохнул, попытавшись сдержаться, затем зарычал и укусил возлюбленную за плечо, чтобы дать выход нахлынувшему пику возбуждения. Джинн все же выпустила на волю громкий стон, не столько от внезапной несильной боли, сколько от того, что сорвалась, наконец, в желанную бездну. Магистерская чернильница, инкрустированная бирюзой, все-таки упала с края стола и с глухим стуком ударила об паркет. Чернила брызнули на пол сюрреалистичной кляксой, а в образовавшейся луже почти неподвижно лежало позолоченное перо.