Гарри Поттер и Святой Грааль

Туман, густой и влажный, как предсмертный вздох, цеплялся за мостовые Косого Переулка. Он не просто скрывал — он пожирал свет, звук, надежду. Весна 1998 года пришла в этот мир не с цветами, а с запахом старой крови и грядущего пепла, и этот туман был её саваном. Мордред осушила кружку с элем, и тепло, грубое и честное, обожгло горло. Дешёвая подделка под то, что подавали в залах Камелота, но в этом проклятом, умирающем времени приходилось довольствоваться малым. Она вытерла пену с губ тыльной стороной латной перчатки. Звон металла о металл был единственной музыкой в этой тишине. — Мордред, клянусь бородой Мерлина, нам пора, — прошептал Рон. Его голос был тонким, как паутина, и так же легко рвался от страха. Он вжимал голову в плечи, словно ожидая удара с небес. — Гермиона… она сожжёт меня заживо, если узнает. Мы должны были искать… — Заткнись, Мастер, — её голос был как скрежет меча о камень. Резкий, лишённый тепла. Она прошла мимо выбитой витрины «Флориш и Блоттс», где обугленные страницы книг, как чёрные бабочки, трепетали на сквозняке. — Два года я слушаю твой скулёж. Два года я терплю этот мир, где честь — пустой звук, а магия — игрушка для трусов. Если я хочу выпить пива — я пью пиво. Ты усвоил это? Рон Уизли, шестой сын в чистокровной семье, друг Избранного, сглотнул и кивнул. Два года назад, в отчаянии и глупости, он провёл ритуал, и судьба ответила на его молитву самой жестокой из насмешек. Он просил о защитнике. Он получил её. Мордред. Рыцарь Предательства. Незаживающая рана в боку легенды о Камелоте. И, без сомнения, самая большая заноза в его рыжей заднице. — Да… усвоил, — пробормотал он, ковыляя за ней. Они вышли из «Дырявого Котла» с новой кружкой. Мордред несла её, как скипетр, её походка была походкой королевы в изгнании, идущей по своим разорённым владениям. — Знаешь, — сказала она, и в её голосе прозвучало нечто похожее на задумчивость, — даже в этом дерьме есть свои жемчужины. Пиво, например. Оно честное. Не обещает ничего, кроме горечи и забвения на пару часов. Она поднесла кружку к губам, но замерла. Её тело напряглось, как тетива, инстинкты, отточенные на полях сражений, которых этот мир не помнил, закричали об опасности. Рон увидел это, и его рука сама метнулась к палочке, спрятанной в рукаве. Его магия была слабой, жалкой по сравнению с её силой, но это было всё, что у него было. Из тумана, как гной из раны, выступили трое. Чёрные мантии, дешёвые серебряные маски, скрывающие прыщавые лица неудачников. Не Пожиратели Смерти — у тех была выправка, в их жестокости была идея. Эти же были просто падалью, слетевшейся на труп мира. — Кошельки. И палочки, — просипел один, его голос дрожал от смеси адреналина и страха. Он направил свою палочку на Рона. Большая ошибка. Мордред расхохоталась. Не смехом, а грохотом. Громким, резким, полным презрения хохотом, от которого уцелевшие стёкла задребезжали, а у Рона по спине пробежал ледяной холод. В этом смехе была ярость веков, жажда битвы, которую не утолить никаким элем. — О, небеса услышали мои молитвы, — промурлыкала она. Движением, полным ленивой грации, она подбросила кружку в воздух. Пиво, выплеснувшись, не упало. Оно повисло над кружкой золотым, дрожащим куполом — побочный эффект колоссальной магической энергии, что всегда клубилась вокруг Слуги. — Пари, Мастер. Успею я переломать им кости до того, как моё пиво упадёт? Рон побледнел. Он видел Мордред в гневе. Видел в бою. Но Мордред, которая предвкушала насилие как деликатес, была явлением природы. Ураганом, заключённым в тело девушки. — Мордред, не надо, они… — Я сказала, заткнись. Сейчас будет весело. Первый бандит не успел произнести заклинание. Она не двинулась — она просто оказалась перед ним, размытым пятном алого и серебряного. Кларент, её проклятый меч, даже не покинул ножен. Закованный в латы кулак врезался ему в солнечное сплетение. Звук был глухим, влажным, как будто мясник ударил молотом по туше. Человек сложился пополам, его лёгкие с хрипом выплюнули весь воздух. — Я могла бы отрубить вам головы, — сказала она тихо, её голос был опаснее любого крика. Она смотрела, как он падает на колени, захлёбываясь болью. — Но это было бы милосердием. А я сегодня не в настроении быть милосердной. Пиво всё ещё висело в воздухе, его капли застыли, как янтарные звёзды. Второй был проворнее. «Остолбеней!» Красный луч прочертил тьму. Мордред даже не шелохнулась. Её магическое сопротивление было стеной, о которую магия этого мира разбивалась, как морская пена о скалы. Заклинание просто рассеялось, коснувшись её ауры. — Ни о чём, — выдохнула она, и в её голосе прозвучала скука. Кларент покинул ножны с шипением, которое обещало только одно — боль. Этот меч не был благородным, как Экскалибур. Он был оружием предателя, рождённым из обиды и ненависти. В её руках он не пел. Он выл. — Мордред! — крикнул Рон, видя, как третий заходит ей за спину. Она знала. Конечно, она знала. — Не волнуйся, Мастер, — бросила она через плечо, не оборачиваясь. — Я помню про пиво. Алое пламя, тёмное и злое, окутало лезвие Кларента. Это была не магия. Это была концентрированная ненависть, получившая форму. Сила, что сожгла Камелот. Она развернулась, её движение было идеальной дугой смерти. Третий бандит в ужасе выставил щит, «Протего!», но его магия рассыпалась в пыль от одного прикосновения клинка. Кларент не пробил щит. Он его отменил. — Что… что ты такое? — прохрипел человек, отступая и спотыкаясь о собственную трусость. Улыбка Мордред стала шире, обнажая клыки, которые в багровом свете меча казались неестественно острыми. — Я — Мордред. Рыцарь. Наследница. И твоё последнее разочарование. Пиво, подчиняясь законам этого мира, начало падать. Второй попытался аппарировать, но её рука, быстрая как мысль, схватила его за горло, с хрустом сжимая. — О, нет. Ты никуда не уйдёшь, — прошептала она ему на ухо, и её дыхание было холодным, как могила. — Веселье только началось. Рон смотрел, парализованный смесью ужаса и извращённого восхищения. Она не убивала. Она разбирала их на части. Ломала кости с хирургической точностью. Каждый удар был выверен, чтобы причинить максимум боли, не отнимая жизнь. Это была не драка. Это было показательное выступление. Урок анатомии, преподанный мясником. Когда последний из них рухнул на мостовую, превратившись в скулящий, сломанный комок плоти, Мордред повернулась к Рону. На её лице была улыбка, почти невинная, если не считать безумного огня в зелёных глазах. — Видишь, Мастер? Я становлюсь лучше. Раньше я бы просто сожгла их души. Кружка с пивом завершила свой полёт. Мордред, не глядя, подняла руку и поймала её. Ни капли не пролилось. — Как в том самурайском фильме, который мы смотрели, — подмигнула она Рону. — Помнишь? Тот, где чувак разрубил троих и поймал чашку с саке. Рон молча кивнул, его горло пересохло. — Да… помню… но, Мордред, нам правда надо идти. Завтра… всё начнётся. Она сделала большой глоток, и её взгляд устремился в небо, где сквозь рваные облака проглядывали холодные, далёкие звёзды. На миг её лицо утратило свою жестокость, и Рон увидел в нём лишь бесконечную усталость. — Знаешь, Мастер… В той жизни я боролась за трон. За признание отца. За право, данное мне по крови. И я обратила своё королевство в пепел и проиграла. Её взгляд скользнул по трём сломанным телам на земле, а затем на него. На Рона. Мальчишку, который боялся пауков, но был готов умереть за своих друзей. Который был её Мастером не по праву силы, а по какой-то абсурдной случайности. — В этот раз, — она допила пиво, — я буду драться не за то, что мне должны. А за то, что я сама выбрала защищать. Может быть… — её голос дрогнул, — …может быть, на этот раз этого будет достаточно. Рон молчал. В этот редкий, хрупкий момент, она говорила не как Слуга, не как Рыцарь Предательства. Она говорила как девушка, которая всю свою жизнь и посмертие искала то, за что стоит умереть. — Ладно, хватит соплей, — она резко встряхнулась, маска жестокости вернулась на место. — Завтра будет настоящая резня. А это… так, разминка. Она швырнула пустую кружку в стену. Стекло разлетелось с весёлым звоном. — Пошли, Мастер. Покажем этому вашему Волдеморту и его шавкам, что такое настоящая ярость. И они двинулись сквозь туман, прочь от осквернённого переулка. Рон шёл рядом, и впервые за долгое время он не чувствовал страха перед ней. Он чувствовал что-то другое. Что-то, похожее на надежду.

***

Когда Рон и Мордред вернулись, их встретила тишина. Не мирная, а тяжёлая, как могильная плита. Она давила на уши, заставляя глохнуть от невысказанного горя. Их временное убежище, дом на окраине Косого Переулка, который когда-то принадлежал дальним родственникам Пруэттов, был раной в теле города. Он стонал от каждого порыва ветра, но держался — упрямый, как старый воин, что отказывается падать, даже когда из него вынули душу. Рон шагнул внутрь, и запах гари, сырости и страха ударил в ноздри. Мордред вошла за ним, и грохот её доспехов по скрипучим половицам прозвучал кощунством в этом храме тишины. Она сбросила латы на пол с лязгом, который заставил всех вздрогнуть. Сбросила, как ненужную кожу, и осталась в простой тунике, хрупкая и уставшая. Сердцем этого умирающего дома была кухня. Молли Уизли, чья душа едва держалась в теле на фоне ужасающих новостей, но не сломлена, стояла у плиты. Её руки, покрытые сеткой старых шрамов, двигались с механической точностью, нарезая картофель. Каждый удар ножа о доску был как удар сердца — тук-тук, мы ещё живы, мы ещё дышим. Она напевала себе под нос старую колыбельную, и её голос дрожал, но не срывался. Это была её война. Война против отчаяния, которую она вела с помощью котла и ножа. Рядом, неуклюже и зло, чистила лук Жанна Альтер. Её пальцы, созданные для того, чтобы сжимать копьё и нести огонь, не справлялись с тонкой шелухой. Она шипела проклятия на мёртвом языке, и её тёмные глаза слезились. — Проклятая отрава, — пробормотала она, швырнув очищенную луковицу в миску. — Зачем вы это едите? Я бы сожгла всё это как мусор! Молли повернула к ней лицо, и в её глазах была такая глубокая, всепрощающая печаль, что Жанна на миг замерла. — Еда — это не просто еда, дитя моё, — тихо сказала Молли, и её голос был как тёплое одеяло в ледяной ночи. — Это память. О том, что мы всё ещё люди. О тех, кто сидел за этим столом вчера. И о том, что мы будем сидеть за ним завтра. Её взгляд метнулся к двум пустым стульям, и на её лице отразилась такая боль, что Жанна отвела глаза. Она, Ведьма Франции, сжигавшая города, не смогла вынести вида материнского горя. Она фыркнула, но её движения стали осторожнее. Она ничего не сказала, но в том, как она взяла следующую луковицу, было что-то похожее на смирение. Гостиная была чистилищем. Каждый обитал в своём кругу ада, но все они были заперты в одной комнате. Рон и Гермиона сидели на продавленном диване, их плечи соприкасались, делясь теплом, которого у них почти не осталось. Гермиона держала на коленях толстый фолиант, но её глаза были пусты. Пальцы застыли на одной и той же странице уже час. Она не читала. Она молилась на языке логики, но ее бог молчал. Никола Тесла, её Слуга, сидел на полу, скрестив ноги. В его руках искрился какой-то маггловский прибор — старое радио. Он бормотал себе под нос, его голос был низким гулом генератора: «Помехи… Слишком много помех в эфире… Голоса не могут пробиться…» Он пытался поймать не радиоволны. Он пытался поймать надежду. Мордред, увидев Рона, лишь кивнула и рухнула на пол в углу, свернувшись калачиком на своём плаще. Кларент лежал рядом, в пределах досягаемости. Её лицо во сне было почти безмятежным, но брови сведены, словно она и там, в мире снов, продолжала свою вечную битву с призраком отца. Рон смотрел на неё, и в его сердце шевельнулось желание подойти и укрыть её одеялом. Он не сделал этого. Она бы убила его за такую нежность. Но само это желание было маленькой свечой, которую он нёс в своей душе. Артурия сидела у окна, занавешенного чёрной тканью. Её золотые волосы потускнели в свете единственной свечи. Экскалибур покоился на её коленях, холодный и тяжёлый, как надгробие целого королевства. Она не спала. Она дремала в позе полусидя, но её покой был покоем кладбища. Её присутствие было якорем для всех в этой комнате, но Рон видел, как дрожат её ресницы. Даже якоря могут утонуть. В самом тёмном углу, как паук, сидел Кирицугу. Дым от его сигареты поднимался к потолку, сплетаясь в призрачные фигуры его жертв. Его Слуга, Хассан-ибн-Саббах, был тенью у стены. Его не было видно, но его присутствие ощущалось, как холод склепа. Гудако и Маш сидели за столом, молча перебирая письма Рицуки. Каждое слово, написанное его рукой, было реликвией. Их скорбь была тихой, но от этого ещё более невыносимой. И Том Реддл. Он стоял у двери, его тень, длинная и острая, падала на пол. Он был их самым мощным оружием и их самой большой слабостью. Он смотрел на всех, и его лицо было непроницаемой маской. Он был среди них, но не был одним из них. Камень, который отвергли строители, и никто не знал, станет ли он во главу угла или раздавит их всех. А в центре всего этого, в кресле у потухшего камина, сидел Гарри. Он сжимал в руках пустую, холодную кружку. Его взгляд был прикован к трещине в деревянном столе — тонкой, извилистой, как шрам. Он не видел никого. Не слышал ни стука ножа, ни шёпота, ни тихого плача, доносившегося из угла, где сидела Гудако. Для него всё это было лишь фоном. Шумом времени, которое уносило его назад. Назад, в тот день, когда треснул не стол, а его мир. Лето 1991 года. Косой Переулок, залитый солнцем. И мальчик с волосами цвета платины и глазами цвета зимнего неба, стоящий в лавке мадам Малкин. Мальчик, чьё высокомерие было лишь тонкой скорлупой, под которой прятался страх. Гарри сжал кружку так сильно, что на её поверхности проступила ещё одна трещина. Холодный фарфор обжёг пальцы, но он не почувствовал. Он чувствовал лишь холод взгляда Драко Малфоя, который смотрел на него семь лет назад. Взгляда, в котором уже тогда была тень грядущей войны. Гарри смотрел на трещину в столе, и она расползалась, превращаясь в карту его собственной души — карту, испещрённую разломами сожалений. Комната, полная живых, дышащих людей, исчезла. Стук ножа Молли стал стуком колёс Хогвартс-Экспресса. Шёпот Гермионы — шуршанием мантий в лавке мадам Малкин. Он провалился в прошлое, и оно приняло его, как холодная вода принимает тонущего. Лето 1991. Косой Переулок. Мир был новым, ярким до боли, и он, Гарри, был Адамом в этом волшебном Эдеме, ещё не вкусившим от древа познания зла. А потом он увидел его. Мальчик с волосами цвета лунного света и лицом, острым и хрупким, как осколок льда. Драко Малфой. Тогда Гарри видел лишь высокомерие. Слышал лишь спесь. «Ты ведь не из этих, маглорожденных?» — слова, брошенные как камень. Но сейчас, из глубин своего девятнадцатилетнего ада, Гарри видел иное. Он видел не уверенность, а отчаянную попытку соответствовать. Видел не презрение, а страх быть отвергнутым тем миром, который был для Драко единственным. Он видел мальчика, стоящего на подставке, как на эшафоте, пока чужие руки кроили его судьбу, облачая в мантию с гербом, который был и гордостью, и проклятием. Гарри тогда не знал, что они оба были узниками. Гарри — чулана под лестницей, Драко — позолоченной клетки своего имени. И в тот день в лавке встретились не враги. Встретились два одиночества. Гарри смотрел на трещину в столе, и она расползалась, превращаясь в карту его собственной души — карту, испещрённую разломами сожалений. Комната, полная живых, дышащих людей, исчезла. Стук ножа Молли стал стуком колёс Хогвартс-Экспресса. Шёпот Гермионы — шуршанием мантий в лавке мадам Малкин. Он провалился в прошлое, и оно приняло его, как холодная земля принимает семя, которому не суждено прорасти. Сентябрь 1996. Хогвартс-Экспресс. Память ударила не болью, а упущенной возможностью, что горше любой раны. Дверь купе, скрипнув, открылась. Драко. Один. Без своей свиты, без маски презрения. Его лицо было серым, как пепел, под глазами залегли тени. Он стоял в проёме, и за его спиной коридор поезда казался туннелем в преисподнюю. «Поттер… мы могли бы… начать заново». И рука. Протянутая, дрожащая рука. Тогда, в тот момент, что-то в Гарри дрогнуло. Годы вражды, едких насмешек, боли — всё это отошло на второй план перед лицом мальчишки, в чьих глазах плескался неприкрытый ужас. Гарри увидел не Малфоя. Он увидел душу, стоящую на краю пропасти. И он, Гарри, протянул руку в ответ. Их ладони встретились — короткое, холодное, почти безжизненное прикосновение. Это не было рукопожатием друзей. Это был беззвучный договор двух солдат в окопах, которые ещё вчера стреляли друг в друга. Это не был мир. Это была отчаянная, хрупкая надежда. Вопрос, повисший в спертом воздухе вагона. «Почему сейчас?» — спросил Гарри. «Он как змея, Поттер. Пожирает всё», — выдохнул Драко, и в его голосе была не ненависть к Волдеморту, а первобытный страх жертвы перед удавом. Они говорили ещё немного, но слова были пусты. Они оба не знали, что делать с этой надеждой. Как поливать этот крошечный, чахлый росток, выросший на выжженной земле их вражды? Рукопожатие закончилось. Драко ушёл. А Гарри остался сидеть, чувствуя холод его ладони на своей коже. Он не знал тогда, что это был первый и последний шанс. Ноябрь 1996. Выручай-комната. Память стала острее, безжалостнее. Факелы на стенах отбрасывали пляшущие тени. Армия Дамблдора. Горстка детей, играющих в войну, ещё не зная, что война давно уже играет ими. И снова в дверях появился Драко. Сломленный. Раздавленный. Его лицо было лицом человека, который заглянул в бездну, и бездна посмотрела на него в ответ. Он пришёл не просить. Он пришёл исповедаться. «Он… Волдеморт… дал мне задание… Исчезающий шкаф… И… убить Дамблдора». Слова, падающие в тишину, как камни в колодец. Каждое слово — крик. «Я не хочу этого!» — сорвалось с его губ, и это был не голос Малфоя, а вой загнанного зверя. — «Вы думаете, у меня есть выбор? Он убьёт мою мать! Моего отца! Меня!» Кровь сочилась из его ладоней, где ногти впились в кожу. Он стоял посреди комнаты, обнажённый в своём страхе, и молил не о прощении. Он молил о спасении. И что сделал ты, Гарри? Что вы все сделали? Рицука, мудрый, холодный Рицука, сказал: «Ты пришёл сюда. Это уже выбор». Рон сжимал кулаки, готовый к драке. Гермиона смотрела с жалостью, но жалость — это не помощь. А он, Гарри… Он молчал. Он смотрел на этого мальчика, своего врага, который принёс им свою душу на блюде, и молчал. Он мог бы сделать шаг. Мог бы сказать: «Останься. Мы защитим тебя. Мы найдём способ». Мог бы встать между ним и Тьмой. Но он этого не сделал. В нём говорила старая обида, недоверие, усталость. Он позволил Рицуке произнести правильные, но пустые слова. Он позволил Невиллу бросить свой дерзкий вызов. Он позволил Драко развернуться и уйти обратно в свою преисподнюю. Пусть и под надзором, но без его, Гарри, поддержки. Он, Гарри Поттер, Избранный, Спаситель, видел, как заблудшая овца, истекая кровью, приползла к его пастве, и он не открыл ей ворота. Он просто смотрел, как она, пошатываясь, убрела обратно в пасть к волкам. Июнь 1997. Астрономическая башня. Самая высокая точка Хогвартса. Небо, усыпанное холодными, безразличными звёздами. И Дамблдор. Великий, мудрый, всемогущий Дамблдор, смотрел на мальчика с палочкой. На Драко. И Гарри, спрятавшийся внизу, видел в глазах Драко не злобу убийцы. Он видел эхо того отчаяния из Выручай-комнаты. Он видел мальчика, исполняющего приговор, вынесенный ему в тот день, когда Гарри и остальные промолчали. Рука Драко дрожала. Он не мог. Он снова и снова делал свой выбор — не убивать. А потом пришёл Снейп. И зелёный луч «Авада Кедавра» стал точкой в истории, которую мог бы переписать Гарри. Гарри резко открыл глаза. Кружка в его руке разлетелась на осколки, острый край впился в ладонь. Кровь, густая и тёмная, закапала на стол, смешиваясь с пролитым чаем. Он смотрел на неё, завороженный. — Гарри, ты в порядке? — голос Рона был тихим, лишённым обычной беззаботности. Он сидел напротив, лениво перекатывая в пальцах единственную шахматную фигуру — потрёпанного чёрного коня, которого всегда носил с собой на удачу. Гарри молча покачал головой, пытаясь остановить кровь рукавом мантии. — Я всё думаю… — начал Рон, глядя не на Гарри, а на фигурку коня в своей руке. — Про Малфоя. Странно, да? Все эти годы он был таким предсказуемым. Делал гадости, говорил гадости. А потом… перестал. Просто затих. Словно фигура, которую убрали с доски. Но в шахматах так не бывает. Убранные фигуры не возвращаются. А он… он где-то там. Гермиона, оторвавшись от книги, вздохнула. — Он сделал свой выбор, Рон. Он с ними. — А ты уверена? — Рон поднял взгляд, и в его глазах была та странная, проницательная глубина, которая делала его гением за шахматной доской. — Он слизеринец до мозга костей. А что главное для слизеринца? Самосохранение. Они сделают всё, чтобы выжить. Но что, если самый верный способ выжить — это сделать что-то настолько невообразимое, настолько… не по-слизерински, что враг этого просто не ждёт? Сделать ход, который противоречит всей твоей природе. Он повертел коня в пальцах. — Вот эта фигура. Она самая хитрая. Не ходит прямо. Перепрыгивает через других. Бьёт там, где её не ждут. Все следят за королём, за ферзём… а партию иногда выигрывает конь. Ударом из тени. Мордред, дремавшая в углу, презрительно фыркнула. — Чтобы нанести удар, нужна смелость. А этот хорёк — трус. — Может, и трус, — согласился Рон. — Но иногда даже трус может сделать одну храбрую вещь. Одну-единственную. Если цена бездействия — смерть. Его собственная. Или его матери. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечи. — Мы вчера поймали передачу «Поттеровского дозора», — вдруг тихо сказала Гермиона, словно меняя тему. — Ли Джордан говорил… про Невилла. Он сказал, что Невилл возглавляет сопротивление в Хогвартсе. Что Пожиратели его боятся. Его одного. Не могут сломить. Представляете? Невилла. Гарри замер. Невилл. Мальчик, который боялся собственной тени. Мальчик, который мог бы быть Избранным. Он не был здесь, в безопасности. Он был там, в самом сердце вражеской цитадели. И он не прятался. Он сражался. И вдруг в голове у Гарри всё сложилось. Не в чёткий план, а в горькое, обжигающее прозрение. Рон был прав. Эта война была шахматной партией. И он, Гарри, был в ней королём, на которого направлены все удары. Все взгляды. Все надежды и проклятия. Вся игра вертелась вокруг него. Но что, если это и была главная ошибка? Что, если это был отвлекающий манёвр? Пока все смотрят на короля, настоящая угроза — или настоящее спасение — приходит с другой стороны. Невилл. Сражающийся в Хогвартсе. Мальчик, ставший мужчиной не благодаря пророчеству, а вопреки всему. Он был там, в самом сердце тьмы. И не сломался. Драко. Где он был сейчас? Рон сказал — «ход, который противоречит всей твоей природе». Что может быть более не по-слизерински, чем пожертвовать собой? Или… чем спасти кого-то, кроме себя? Гарри посмотрел на свою кровоточащую ладонь. Он не знал, как закончится эта война. Он не видел пути к победе. Но он вдруг почувствовал — не умом, а чем-то глубже, в самой сердцевине своего существа — что его задача не в том, чтобы нанести последний удар. Его задача… другая. Он — не меч. Он — приманка. Цель. Тот, на ком сфокусирована вся ненависть Волдеморта. И пока Тёмный Лорд смотрит на него, он не видит других. Не видит мальчика с ножом, который точит его в подземельях Хогвартса. Не видит сломленного блондина, который ищет способ обмануть саму смерть. Его путь — идти прямо навстречу этой ненависти. Принять её всю на себя. А ещё он понял, что его личная война — не только с Волдемортом. Она — за ту протянутую в поезде руку. За ту исповедь в Выручай-комнате. Он не мог просто позволить этой душе сгинуть. Спасти Драко стало для него чем-то личным. Не актом милосердия, а попыткой исправить то, что он сломал внутри себя. Вернуть долг. Он встал, подошёл к Молли и взял у неё чистое полотенце, чтобы перевязать руку. В его глазах больше не было растерянности. Была цель. Тяжёлая, как камень, и неясная, как дорога в тумане, но она была. Он должен был дать им шанс. Всем им. Даже если ценой этого шанса будет он сам. В убежище Ордена повисла тишина, тяжёлая и плотная, как невыпавший снег. Гарри, перевязав руку, молча сел на своё место. Каждый в этой комнате был заперт в своей личной Гефсимании, ожидая рассвета, который принесёт не свет, а сталь и огонь. А в это же самое время, в десятках миль от них, в заброшенном, осквернённом сердце Англии, другой юноша тоже молился. Но его молитва была обращена не к небесам. Она была криком в бездну. Церковь была распята на холмах под свинцовым саваном ночи. Весна 1998 года пришла в этот мир не с цветами, а с запахом тлена и святотатства. Разбитые витражи, словно раны в теле святого, истекали тьмой. Лишь лунный свет, холодный и бесстрастный, как взгляд хирурга, осмеливался проникать внутрь, омывая алтарь, осквернённый засохшей кровью и рунами, вырезанными поверх стёртых ликов апостолов. Здесь, в этом заброшенном Богом месте, молился новый пророк. Торфинн Роули, юноша с лицом старой пергаментной карты, на которой начертаны лишь пути к поражениям, стоял в центре круга призыва. Его мантия Пожирателя Смерти, изодранная в клочья, пропитанная чужой и своей кровью, трепетала, словно кожа испуганного зверя. Ветер, воющий в пустых глазницах окон, пел отходную по этому миру. В ледяных пальцах он сжимал единственную реликвию своей веры — чёрного шахматного коня. Дар Мориарти. Его наставник, его архитектор надежды, сгоревший в пламени битвы за Колдовстворец, оставил после себя не просто пустоту, а вакуум, всосавший остатки детской души Торфинна. — Игра, мальчик, — шептал призрак профессора в его памяти, — мир — это лишь великая шахматная партия. Не будь пешкой. Будь тем, кто её двигает. Мориарти учил его видеть величие в интриге, но сам погиб, прикрывая Торфинна от безмозглых гибридов Волдеморта. Интеллект пал перед грубой силой. Величайший урок и величайшее предательство. Именно поэтому Торфинн шептал сейчас слова призыва не для нового интригана. Он молил о стене. О щите. О чём-то нерушимом, что могло бы встать между ним и ледяным безмолвием небес. Его голос, надтреснутый и хриплый, был молитвой отчаявшегося агнца, обращённой не к Пастырю, а к самой Бездне. — Услышь меня… Защити меня… Круг призыва взорвался алым, но не громом, а тишиной. Тишиной абсолютной, мертвенной, такой плотной, что казалось, сам звук умер в этом храме. Воздух стал вязким, как смола. Руны на полу зашипели, испуская дым с запахом сожжённых костей, и из этого беззвучного пламени, прямо из расколотого алтаря, восстала фигура. Она была хрупкой, почти эфемерной, но в её руках покоился щит. Огромный, чёрный, он не отражал свет, а поглощал его, и в его центре пульсировало багровое сияние, словно заключённое в металл сердце умирающего бога. Торфинн отшатнулся, его палочка дрогнула, как сейсмограф перед концом света. — Кто… кто ты? Перед ним стояла девушка. Её иссиня-чёрные волосы, спутанные и влажные, словно её только что вытащили из кровавой реки, падали на броню того же могильного цвета. Доспех был испещрён сетью трещин, и из каждой сочился тот же алый, больной свет. Но её лицо… оно было почти ангельским. Мягкие черты, лёгкая, понимающая улыбка, как у Маш Кириелайт, которую он видел на магловских снимках из газет и достававшихся ему донесений, порученных к передаче. Контраст между её ликом и адским сиянием брони был кощунственным. — Я — Слуга класса Щитоносец. Моё имя — Тачи. И я твой щит, Мастер, — её голос был шёпотом исповедника, обещающим прощение за грехи, которых ты ещё не совершил. — Щитоносец?.. — пробормотал Торфинн, разум лихорадочно цеплялся за спасительную мысль. — Но у Поттера… у его дружков тоже есть Слуга такого класса... Его взгляд метнулся к её глазам. Они были красными. Не просто красными — они были цвета запекшейся крови, углями, что остались от сожжённой дотла души. Тачи медленно склонила голову, и это движение было слишком плавным, хищным, как у змеи, притворяющейся мёртвой ветвью. — Я здесь, чтобы защитить тебя, — повторила она, и её тонкие пальцы коснулись поверхности щита. Металл отозвался низким, вибрирующим гулом, и по полу пробежали искры. Напряжение, сдавливавшее грудь Торфинна, начало отступать. Она казалась простой. Понятной. Она — его стена. Он сделал неуверенный шаг вперёд. — Ты будешь служить мне? — Всегда, Мастер, — Тачи кивнула, и её улыбка стала шире, но глаза… в них не было ничего, кроме холода вечной зимы. А затем её улыбка дрогнула, лишь на мгновение исказившись в хищном оскале, который Торфинн едва успел заметить. Он замер. Сердце пропустило удар, а затем заколотилось с яростью пойманной в силки птицы. Она задала вопрос, и её голос упал на октаву ниже, лишившись всякой теплоты. — Мастер, скажи мне… где сейчас Кирицугу Эмия? Холод. Липкий, всепроникающий холод, который не обещал смерти, а лишь бесконечные муки. Торфинн моргнул, пытаясь осознать. — Почему… почему тебе это важно? — выдавил он, и Тачи сделала шаг к нему. Её щит-надгробие загудел громче, пульсируя, как живой, голодный зверь. Торфинн вскинул палочку, инстинкты вопили об опасности, перекрывая разум. — И вообще… Ты как Мориарти, что ли? Н-не позволю! Ты должна подчиняться! Империо! — выкрикнул он, вкладывая в заклинание всю свою волю, весь свой страх. Золотой луч, несущий приказ и порабощение, сорвался с конца палочки и ударил в неё. И утонул. Он просто исчез в её красных глазах, не оставив даже ряби. Тачи не дрогнула. Она лишь насмешливо изогнула бровь. — Ты думаешь, это сработает на мне? — в её голосе звенел сарказм, древний, как само предательство. — Меня создала воля, куда более могущественная, чем твоя детская магия. Она шагнула снова, и её движение было нечеловечески быстрым, размытым пятном, которое зрение не успевало обработать. Хищник сделал свой выпад. — Кирицугу Эмия, — прошипела она, и её голос дрожал от спрессованной веками ненависти, — научил меня, что спасение — это ложь. Что единственный способ защитить что-то — это уничтожить всё остальное. Он сжёг мой мир, чтобы спасти свой. Справедливый обмен, не так ли? Торфинн, спотыкаясь, попятился. Стена, которую он воззвал, оказалась гильотиной. — Я… я могу найти его! Я помогу! — выпалил он, и его голос сорвался на жалкий писк. Тачи остановилась, склонила голову набок, её лицо вновь приняло выражение трагической, ранимой красоты. — Правда, Мастер? Ты поможешь мне? — её рука, облачённая в перчатку, дрогнула, словно она сдерживала слёзы. А затем её улыбка стала жестокой, ослепительной в своей порочности. — Ты уже помог. Ты призвал меня. Щит вспыхнул ослепительным алым. Она не ударила. Она просто выставила его вперёд. И заклятие Торфинна, поглощённое и усиленное её ненавистью, вырвалось обратно. Не золотым лучом, а чёрным копьём, сотканным из его собственной воли. Оно пронзило его насквозь. Боль была абсолютной. Он почувствовал, как рёбра обратились в крошево, как лёгкие мгновенно наполнились горячей кровью. Крик застрял в горле, превратившись в булькающий хрип. Его тело рухнуло на каменный пол, как мешок с костями. Шахматный конь, его маленькая реликвия, выкатился из ослабевшей руки и остановился у её ног. Тачи наступила на фигурку, и чёрное дерево с хрустом треснуло. Она медленно склонилась над умирающим Торфинном, её лицо было так близко, что он видел своё искажённое отражение в её рубиновых глазах. — Передай своему Тёмному Лорду, — прошептала она ему в ухо, пока жизнь покидала его тело. — Эмия — моя добыча. И я не терплю конкурентов. Церковь взорвалась изнутри. Алое пламя, вырвавшееся из её щита, поглотило всё — стены, алтарь, тело мальчика. Витражи оплавились и рухнули вниз дождём разноцветного стекла, смешавшись с пеплом. Сквозь рёв огня и треск рушащихся балок, с равнин, где шла война, донёсся вой гибридов. Тачи шагнула из погребального костра в ночь, невредимая и ужасающая. Её щит сиял, как маяк Апокалипсиса. Её красные глаза горели неугасимым огнём мести. — Кирицугу, — произнесла она в пустоту. — Я иду.