Монстр+1

      Тусклый свет луны пляшет на грязных лужах забытого переулка. Тишина прерывается тревожными криками, звоном стекла и редкой мольбой о помощи. Она срывается с чьих-то губ, и, подобно дыму, оставляет мутный след в воздухе, прежде чем бесследно исчезнуть.       Темнота не давит, ее пресное существование растворяется в полумраке, едва касаясь покатых плеч, когда Аянокоджи смотрит в тусклое больное небо, почти лишенное дырок-звезд.       На нем чистое пальто какого-то невзрачного оттенка темного шоколада, но он позволяет себе облокотиться на старую стену с осыпающейся штукатуркой подобно сдернутой коже на иссохшем облезлом трупе.       За углом кто-то скребется ногтями, дыша тяжело и прерывисто. Запах желчи и крови туманом впитывается в кожу его черных ботинок.       Он поворачивает голову в сторону, всматриваясь в лестничный пролет бессмысленным взглядом переполненного ожидания, когда скрипят ржавые петли старой двери.       Чужие шаги бесшумны.       -Застегнись.       Мягкий голос Йохана контрастным шлейфом стелется в брошенном аду вымаранного тупика поперечной улицы.       Аянокоджи только кладет руки в карманы шерстяной ткани, слегка пожимая плечами.       -Это букле.       Его одаривают безразличным взглядом адских голубых глаз, и плавное движение зрачков чертит по нему линии — мягкие движения скальпеля, рвущие плоть подобно ржавому точеному лезвию, уродующие душу надрывами на пульсирующей бездне его сознания.       Аянокоджи смотрит в ответ безмятежно расплавленными радужками закатного горизонта, позволяя проворачивать в себе этот каленый нож беззвучного порицания.       Он знает лучше — он знает, что Йохану все равно.       И ему самому тоже.       Они идут рядом, и их тень сползается в единое полотно скребущегося по грязи ужаса.       -Так о чем ее первое дело?       Чудовище смотрит вперед, слегка склонив голову. Его взгляд скользит между светом и темнотой, контрастом высвеченных по краю зданий. Волнистые от сырости пряди спадают на лоб, прикрывая серость чистых голубых глаз.       Дьявол прекрасен. Дьявол потворствует его желаниям.       -Убийство при разбое.       Аянокоджи тянет уголки губ, но улыбка не появляется, словно он тянет картинку, нарисованную под его кожей, тянет иллюзорно, не касаясь своей реальности.       Ему не нравится. Его безуспешные попытки вызывают тихий диссонанс в голове, оглядываясь на прошлое и мгновенно поэтому умирая.       Его тело не пластично, выдолбленное из камня и отказывающееся подчиняться, и Аянокоджи учится говорить.       Он учится. Учится нормальному у того, кто нормальным не был, но лучше всего мог этому подражать.       Чудовище, что выкроило для себя костюм идеальный из человеческих тел.       Аянокоджи смотрит. Наблюдает за маской лжи, за ее рубцами, за набросками и картинками, выставленными фасадом перед обыкновенным миром, от которого он, как болезнь, был спрятан.       У Йохана нет проблем с тем, чтобы быть похожим на человека.       Его голос напоминает ночное перешептывание дурмана, белоснежные лепестки, наполненные поздней росой. Их голые стебли, лишенные защиты, легко и просто сорвать.       Йохан рассказывает мертвецам сказки.       Аянокоджи думает, что он здесь — не полностью оживший труп.       -Преступник был пойман, но не признается в убийстве.       Йохан сложен, у Йохана слишком много законов и правил. Замочная скважина к настроению меняется с каждым произнесенным словом.       Хорошая практика.       Правило первое. Если назвать Анну по имени, он ничего не скажет.       -Свидетели?       Чудовище приподнимает голову, чтобы посмотреть на звезды, которых нет.       Туман скользит от прибрежной реки мимо снующих людей, когда они выходят на улицу красных фонарей.       Кто-то касается небрежно плеча Аянокоджи, проводя раскрытой ладонью пошло и ласково по его ключице, но он не вздрагивает и, кажется, не замечает, игнорирует голодное желание чужой похоти. Йохан усмехается тонко, провожая непристойный жест безразличным взглядом.       Правило второе. Спрашивая, не показывай своей личной заинтересованности. Он ничего не ответит.       -Сосед убитой оказался дома по непредвиденным обстоятельствам.       -Ясно.       Окружение сливается с шумом реки.       Аянокоджи вглядывается в женские лица, изуродованные синяками и кровоподтеками, смотрит на разбитые костяшки пальцев пьяных мужчин, на тощих сирот, прячущихся в углах, обгладывающих тряпье рукавов, пропитанное вином.       Ночь лениво переворачивается, сбрасывая очередное тело в вязкую черноту канавы. Гниль течет в вязкие трубы канализации, сплавляя мусор чьего-то существования.       Его комната была белой, но что здесь, что там правосудие — это предмет роскоши.       Детские трупы легко помещаются в мусорные пакеты.       -Идем,- голос Йохана звучит ангельским шепотом среди горящего ада, и Аянокоджи кивает, не сопротивляясь желаниям своего дьявола.       Ему не нужно.       Правило третье. Если мысли согласуются — в их озвучивании нет никакого смысла.       Дома сменяются врезанными лицами лепнины, отражая несправедливость этого мира, становясь все более и более чистыми, аккуратными, превосходящими, подчеркивая переходящую грязь.       Его ведут — он не против быть проигравшим в их связанном по рукам дуете. Лабораторным крысам смешно и скучно в упрощенном мире немой реальности, где каждый уничижающе слеп и глух.       Человечен.       Аянокоджи бросает свой взгляд на Йохана, когда они едут в такси с неразговорчивым водителем, любящим темный джаз. Редкие фонари расчерчивают блики на его бледном лице.       Идеальная маскировка: что цветы, что кровь — будут смотреться на ней одинаково.       Вокзал темен, светлые огни падают сверху-вниз, так и не доставая до пола, оставляя лампы полыхать потерянными звездами над землей.       На перроне никого нет.       -Прошу простить.       Офицер в форме касается его плеча, очевидно не понимая, знает ли он немецкий. Его встревоженные глаза изучают непривычный иностранный лик, пытаясь сопоставить факты.       -Вам нужны мои документы?       Полицейский выглядит удивленным идеальным естественным произношением, прежде чем кивает, не в силах скрыть собственное облегчение.       Аянокоджи достает из внутреннего кармана пальто поддельное удостоверение, выделанное на настоящем станке.       Его рассматривают секунд двадцать и затем возвращают обратно.       -Спасибо за ваше сотрудничество, я должен был проверить.       -Я понимаю.       Полицейский выдыхает, хмурится, спрашивает, обеспокоенный, пытаясь удостовериться:       -Вы с опекуном или...       -Он там,- Аянокоджи кивает в сторону открытых касс, на Йохана, медленно направляющегося в их сторону.       Смешная шутка, офицер, час назад мой опекун убил четверых.       Их черепа падали, разбиваясь, на грязный паркет.       -Что-то случилось?       Они говорят, не включая Аянокоджи в свой фасованный диалог гиперболической вежливости и обмана, и он видит как полицейский искренне извиняется, уходя в могильную черноту за высокой лестницей.       Правило четвертое. Правда — лучшая ложь, если не хочешь быть честным.       История, придуманная Йоханом проста, явственна и безлика: родственник друзей, жестокий отец, несчастный умный ребенок. Одно из многих клише, тающих болью эмпатии на нежном человеческом сердце, а монстр даже почти не лгал.       Он приплыл в Германию в рыбном контейнере. Его свободу зовут Либерт, «освобожденный раб», и Аянокоджи совсем не против.       В конце концов, сейчас он получает больше, чем отдает.       Рациональный расчет от Дьявола с двумя пулями в голове, не одна из которых не прошила его насквозь.       Установленный ими обмен, где каждый получает то, что желает.       Поезд дымит, останавливаясь, и Аянокоджи оборачивается, поднимаясь по узкой лестнице. Йохан стоит на перроне в свете тусклого умирающего электрического существа. Лампа искрит и гаснет.       -Тебе лучше лечь спать, я заварю лекарства.       Правило пятое. Изобразите заботу, которую сами когда-то жаждали.       Монстр смотрит на него безразличным взглядом, не пытаясь скрыть равнодушие в ртутных пустых глазах.       Его желание скоро исполнится.       Аянокоджи ничего больше не говорит.       Ему действительно интересно,       -Если ты не против,- дьявольский голос нежен.       как долго еще Йохан будет строить из себя человека.