Монстр+1

      Чистое небо, что натянутый тент, измалевано набросками дождевых облаков — серых, пустых и грязных, не истекающих иглами холодных слез на пустующий черный асфальт.       Открытая площадь истерзана толпами, ковыряющимися ботинками в останках плитки под их ногами. Огромные часы отбивают утро, скрипят, задерживаясь на секунды под тяжестью металлических кривых стрелок.       Пластмассовый столик скрипит из-за холодного гнилого ветра, накатывающего волнами с низких покатых крыш.       Официант ставит перед ним кофе, кипящий пар, смешанный с молоком, и исчезает тут же среди людей, чьи голоса оставляют в его голове переходящий звон.       Счастливые улыбки тают, вплетаются в сознание изуродованными разрезами поперек бледных лиц.       -Остынет.       Аянокоджи смотрит ему в глаза. Безмятежный и совсем бессмысленный, скоблящий мороженое ложкой из одноразового набора, купленного на углу.       Ему, кажется, совсем не холодно.       Пик здания суда возвышается над сводами низких крыш, и он берет в руки чашку, когда пара адвокатов проходит мимо, усаживаясь за соседним столиком позади него.       Йохан изучает лицо Аянокоджи, как зеркало в отражении видимого для него мира — наблюдающего за чужаками скучающим, апатичным взглядом.       Пломбир тает у него на языке.       -Что ты планируешь делать после? Вернуться?       Ребенку не хватает этикетки с номером ближайшей клиники для душевнобольных, шарфа и окровавленного ножа. Ребенку плевать на дом, на родину и на их окружение, и он доедает свое мороженое, словно холод для него — лишь определение в словаре.       Мысли не выводятся на поверхность, строчатся за гранью черепа. Он мог бы уничтожить мир если бы захотел, но у Киетаки отмерло даже чувство ненависти.       Киетака, кажется, как человек вымер. Оставил после себя оболочку.       Они отличались: крыса, искривившая свои чувства, и крыса их утопившая.       Аянокоджи отставляет опустевшую пластиковую форму в сторону и складывает на столе руки бледные, покрасневшие от ветра и низких температур.       Так делают только в школе, но он не знает, что это такое, отображает бессознательно уродливую привычку скомканных стен лаборатории.       Потому что перед Йоханом он может позволить себе расслабиться, потому что на Йохана ему плевать.       -Может быть,- и это все, что он отвечает.       Аянокоджи легко соглашается на все, что угодно, если это в пределах его желаний: надуть воздушный шар, выпить вино, выдрать кому-то ногти. Он собирает навыки, как коллекционер вычищенные черепа и гербарии засохших бабочек.       Ненавязчиво и осторожно прикалывает к холсту их трупы, чтобы, когда Йохан ушел, он оставил после себя простреленный хрупкий череп.       -Ты не можешь поддерживать беседу подобным образом.       Это не выговор, дружеское указание, и Аянокоджи впивается в него глазами, на которые любой сирийный убица молился бы по ночам, изнывая от жажды вырвать, выцеловать и сожрать, запихивая глубже в глотку, — небо закатное над пылающим горизонтом.       Он смотрит с едва заметным выражением жестокого веселья — чуть опущенными ресницами.       -Мы беседуем?       Йохан усмехается тонко, разглядывая бездну чужого разума. Разума, в котором Конец Света закончился, как только закончился белый цвет, выкрашивающий стены комнаты. Теперь это просто чудовище, вглядывающееся в мир, чтобы понять лучше, откуда его разрушить.       -Это всегда беседа, пока я говорю с тобой.       Аянокоджи копирует выражение его лица в блеклом двойном оттенке, его губы изгибаются едва заметно, ужасающе естественно, в саркастической кривой насмешке, но тон его голоса остается прежним:       -Я искренне тронут.       И он не имеет этого в виду ни капли.       Йохан держит стакан кончиками бледных пальцев, не собираясь ни пить из него, ни опрокидывать на холодную землю. Он слышит, как переговаривается парочка адвокатов, прежде чем наконец подняться.       Аянокоджи провожает взглядом их удаляющиеся фигуры, чтобы зацепиться за двери Суда. Он смотрит неотрывно, изучая знакомый лик, переполняющий противоположными впечатлениями.       Яркая искренность, радость, восторг. Анна сейчас жизнерадостна.       -Вы не похожи,- голос Аянокоджи монотонен и сух, но он выражает им свое мнение.       Объективное, оно больше напоминает вычисления компьютерной техники, способной читать людей.       Осознавать их чувства, но не испытывать самому.       -Мы не,- Йохан соглашается просто, наблюдая за безмятежным выражением на лице любимой сестры.       Они одно целое.       Аянокоджи перестает всматриваться в человека ничем, кроме самой сущности от него не отличающимся: светлые волосы, талые голубые радужки, нежный, прекрасный лик.       Но ее живые глаза мерцают, когда она прижимает папку с раскрытым делом к своей груди. Анна выглядит, как ребенок, улыбаясь счастливо самой себе среди окружившей ее безликой и темной толпы.       -Это то, что ты хотел увидеть?       Чудовище понимает, оно знает сотни причин почему, но желает услышать, прочувствовать слова, подтверждающие его собственную человечность.       Как падение первого снега и первых осенних листьев.       -Да.       Анна присаживается на корточки, не обращая внимания на пачкающую ее грязь, чтобы обнять подбегающего к ней Дитера.       Картина, способная растопить человеческие сердца.       -К чему это?       Которого нет ни у одного из них.       Йохан провожает взглядом сцепившиеся ладони: рука, удерживающая другую руку в своей, оттягивание костяшек пальцев, трение кожи, образующее теплоту.       Дитеру сейчас позволено то, что когда-то принадлежало лишь ему одному.       Люди видят мир так, как их этому научили.       -Можешь считать это потребностью.       Аянокоджи склоняет слегка голову набок. Аянокоджи, считающий людей инструментами для достижения своих целей, потому что сам являлся для отца таковым.       Это печально,- сказала бы Анна. Йохан считает, это удобно.       У него есть сестра. Его целостность, отражающая бледный мир незабываемыми цветами, и он может видеть через ее распахнутые широко глаза.       Потому что они одно.       Потому что их память срослась друг с другом.       У Аянокоджи же давно ничего из этого нет. Он изучает человечество посредством Йохана, использует его, как крысу в своем питомнике.       И это почти смешно.       -Пойдем.       Йохан отставляет стакан с невыпитым кофе в сторону.       Часть сделки Аянокоджи в том, чтобы не позволить пойти краху его последней попытке уничтожить себя так, как он того пожелает.       Его смерть оставляет беззвучные шаги позади, когда они покидают площадь, когда расчерчивают пустынные переулки, оставляя вдалеке кишащие толпы спешащих в неизменном цикле людей.       Цикл его действий также кажется неизменным: напрасное сбрасывание разума в больничную койку после очередной попытки подобраться к концу уходящей жизни.       Безнадежность доктора, желающего, чтобы его пациент дышал.       Они поднимаются по лестнице в заброшенную квартиру.       Перешептывающиеся голоса в ней отдают самоуверенностью и едва подавляемой тревогой, закрадывающейся в жгучие слова, осыпающиеся язвительными оскорблениями.       Страх касается горла и вырывается из него вместе с воздухом.       Йохан к Аянокоджи не разворачивается, его тихий глас едва заметен среди опустившейся пелены дождя и праха оставленной на перилах пыли.       -На что ты готов пойти, чтобы получить желаемое?       Это пустой вопрос, действующий как катализатор и не требующий ответа, и ему не отвечают.       Аянокоджи медленно проходит вперед, открывая старую скрипучую дверь. Ее просевшие петли тащатся по стене, высекая деревянные щепки из разрушенного трухой каркаса.       Голоса тут же стихают, истекают тягучим непониманием лица.       Адвокаты, подделывающие улики. Те, кто помог Анне сегодня чувствовать себя счастливее.       Нет ничего плохого в том, чтобы посадить виновного, нет ничего хорошего в том, чтобы благодаря этому виновным стать.       И все это также не имеет никакого значения.       Недоумение исчезает с едва заметным звучанием выстрела, спрятанного под глушителем, с глухим стуком локтя в позвоночник и едким треском сломанной от удара шеи.       Смотря на Аянокоджи, бессмысленно уставившегося на картину с кувшином темных цветов, Йохану не нужно выслушивать его ответов.       Так дерутся те, кто не носит детских невинных лиц, но так сражается Аянокоджи за выживание, за свободу, за ничтожную ускользающую надежду.       Свобода от Йохана также близка, как яркая живопись на стене, осталось лишь протянуть руку — и сдернуть на грязный пол.       Чудовищем невозможно управлять. Оно делает то, что хочет. Чтобы заполучить свое, он заберет у дьявола все, что тот способен ему отдать.       И это то, благодаря чему Аянокоджи сейчас с Йоханом, аспект существования, который поддается его контролю.       -Фисташковое.       Трупы гниют, растекаются кровавые пятна. Ребенок говорит о мороженом так, словно это его награда.       Словно ему скучно, словно он не чувствует мир так, как никогда прежде ему это было дозволено.       Йохан лишь улыбается.       Ему действительно интересно, как долго еще Аянокоджи, будет строить из себя чудовище.