...и мои уста приникнут к твоим устам

«А потом вовсе неожиданно вонзить ногти в эту трепещущую грудь, но не убить его, дабы не лишить себя дальнейшего зрелища его мук. Прости меня, юность, ибо жизнь — это не вечно, и когда-нибудь мы будем вместе единым целым и мои уста приникнут к твоим устам.»

Не избави нас от лукавого 1971

      Мальчик лежал на садовых качелях, подложив под локти подушку. В одной руке он крутил чёрную ручку, а другой придерживал разлетавшиеся от лёгкого ветерка страницы книги. Иногда он приостанавливал чтение и выделял понравившиеся моменты или выводил у края страницы простенький узор.       Уже пять часов вечера, а небо даже не думало о закате. Летом дни такие длинные, но проходят так быстро, что лёжа на улице достаточно долго, можно потерять счёт времени. Кажется, ещё день только-только вступил в свои права, но папа уже испёк пирог к ужину, младший брат вышел из своей комнатушки и хлопает дверьми внутри дома, а мама паркует байк возле ворот.       Глэм вернулся домой ещё час назад и давно поглядывал на садовые качели из кухонного окна. Вид частично загораживала беседка, куда мужчина намеревался отправиться, чтобы разглядеть своё чудо поближе. Старший сын редко выходил из дома, пусть и чаще, чем младший. Сидел либо на веранде, либо на качелях, особо полезными вещами не занимался. Тем не менее, Глэм любил эту его привычку, ведь мог сколько угодно любоваться нежным лучиком, светившим ни для кого больше, кроме него.       — Вкусно пахнет. — Произнёс Хэви, подходя к пирогу на столе. — Яблочный?       — Яблочный. — Подтвердил Глэм. — Раздели на четыре равные части.       — Думаю, маме захочется кусочек побольше.       Мужчина ничего не ответил.       Звон тарелок позади препятствовал возвращению в ту манящую реальность, которой он обладал ещё каких-то жалких пару минут назад. Тяжело вздохнув, Глэм прошёл пару шагов и упёрся бедром в подоконник. Запрокинув голову, он разглядывал слегка качающуюся фигуру и считал секунды до того, как окажется рядом.       Открылась входная дверь. Глэм заметил, как старший сын обернулся на дом, и решил пока отойти от окна. Как раз вовремя, потому что Вики уже вышла из коридора на кухню.       — Привет, мам. — На последнем слове Хэви закашлялся прожёванной пищей и уже тянулся к стакану молока.       — Опять разговариваешь с набитым ртом. — Слегка постучав по спине сына, произнесла женщина. Переместив руку на его голову, Вики растрепала рыжие кудри, которые и без того были в беспорядке. Хэви отреагировал улыбкой, пусть и немного поморщился. — Привет-привет. Ну, как у моих мальчишек прошёл день?       Хэви тут же занял маму бессмысленной болтовнёй, не дав отцу даже начать разговор, впрочем, тот и не хотел. Только перед самым выходом из комнаты, Виктория обернулась на супруга и сообщила:       — Я сегодня в бар, буду поздно.       Глэм кивнул, мысленно улыбаясь, и ушёл.       Щёки и нос укрыло тёплой вуалью, вдоль холодных голых плеч пролетел мягкий ветерок, колыхнув пару светлых прядей, пламеневших в лучах солнца. Когда оно осветило руку, ту, что ближе к краю качелей, Ди повернулся на спину и закрыл книгой лицо. Одну ногу он поставил на землю и на ощупь отыскал в траве шлёпок.       Глэм каждый год бросал наблюдение за погодой в одно и то же время. Ровные пустые таблицы за весенние и зимние месяцы оседали призрачным грузом после страниц с записями о климате в самом начале лета. Неожиданностью стал пропуск июля в этом году, но после мимолётного взгляда в окно, мужчина быстро вспомнил причину своей рассеянности.       Он тогда сидел с младшим сыном на веранде. Тот неохотно читал отцу что-то из литературы, заданной на каникулы, а сам Глэм рисовал розу ветров. Увлечённый построением графика, он заметил Ди, выходившего через веранду на задний двор, только когда Хэви запоздало поднял руку на уровне высокого окна и помахал кому-то. Глэм закрыл тетрадь и снял очки. Удалось застать лишь облако волос в отражении мутного стекла, и то на время, пока Ди поправлял занавеску, которой был закрыт вход. Получилось встать ни на секунду не потеряв парня из виду. Глэм подошёл к стене. Чешуйки облупившейся краски упали на пол. Воспоминание размывало и так искажённый контур юноши, который направлялся, неожиданно, к беседке, а не к качелям. Та находилась слишком далеко и Глэму пришлось бы повернуться, что наверняка вызвало подозрения, поэтому он остался стоять как раньше.       И вот, будто восстановленная запись, к нему возвращался тот же очаровательный силуэт. Мужчина приник к стеклу, наблюдая. На этот раз в полном одиночестве. Тетрадь чуть не выпала из рук. Поймав её за обложку, он подобрал черновики и вспомнил, что так и не закончил график. Можно заняться этим сейчас и провести рядом с Ди больше времени. Глэм очень воодушевился и решил отыскать ещё записи, чтобы заняться ими, если вдруг сын останется совсем надолго. Сегодня тот особенно не спешил домой. Глэм знал, что по пятницам парень всегда готовился к экзаменам самостоятельно и каждый раз оттягивал момент. Правда ли он готовился? Не важно. Ди уже совсем взрослый…       В беседке было прохладно в любое время дня: рядом росла пышная яблоня, а другую сторону на закате накрывала тень от дома. Усевшись спиной к дому (потому что возле яблони всегда летали пчёлы), Ди заново отыскал нужную страницу и вновь увлёкся чтением. Сам для себя он создавал умный романтичный вид, наслаждаясь этим больше, чем любой другой вещью. С открытого настежь окна кухни повеяло запахом пирога, дополняя картину. Не хватало отдалённой, почти неслышимой мелодии пианино, таящей в знойном воздухе. Идеальное лето. Жаль, ему никогда не пережить ещё одно такое.       Присутствие Глэма слегка отрезвило. Когда отец обходил беседку, юноша представил себя ребёнком позади которого плывёт акула. Сев рядом, мужчина окинул подростка каким-то слишком долгим взглядом и разложил тетради. Вместо диаграммы, перед глазами маячил образ сына, который никак не удавалось выкинуть из головы. Как и любая фантазия, эта имела свойство разрастаться, и в конце концов стала просто невыносимой.       Ди всё ещё чувствовал себя неуютно. Он решил сконцентрироваться на чтении, но сделать этого не получалось. Когда скучно с книгой, начинаешь машинально перелистывать до конца главы. Осталось всего полторы страницы, Ди решил не прерываться. Наверное, он просто устал и мозг ищет любой повод отвлечься. Спустя время, парень, вроде как, влился в процесс, хоть и прежняя атмосфера возвращаться не желала.       Глэм тоже погрузился в работу, точнее, хобби. Он чертил линии, делая длинные паузы между тем, как провести грифелем по бумаге, успокаивал шелестящие страницы, вслушиваясь в дыхание сына и сам неосознанно дышал в унисон. Закончив, мужчина придвинулся к стенке беседки и перекинул обе руки через край, чувствуя себя как никогда хорошо.       Ди привык к чужому присутствию и уселся свободнее. Дойдя до конца главы, он даже не задумываясь начал читать новую, но остановил себя. Глухой хлопок, книга закрыта и отложена в сторону. Юноша чуть сполз вниз, устроив голову на бортике беседки.       — А что ты чертишь? — Спросил он, потянувшись.       — Розу ветров. — Глэм секунду подумал и решил пояснить. — График, по которому удобно отслеживать изменения ветра.       — Знаю, не разжёвывай.       Парень придвинулся к отцу. Тот от неожиданности вскинул руки, словно дотронулся до музейного экспоната, благо, Ди этого движения не заметил. Наклонившись к тетрадям, он даже с некоторым интересом изучал данные, листал, рассматривал. Глэм не хотел препятствовать, пока юноша не коснулся самой старой тетради.       — Стой, там уже… Это просто черновик.       — И что? — Ди одарил отца глубоким взглядом голубых глаз, которому тот просто не мог сопротивляться. Мальчик воспользовался его ступором и взял тетрадь, быстро пролистывая от начала и до конца.       Почти все страницы пусты, за исключением первых и, в меньшей степени, последних. Почему-то Ди стал читать именно с последней.       — «Язык цветов»?       Глэму показалось, что сын сказал это с усмешкой, но даже сейчас не отнимал тетрадь.       — Хм. — Продолжил подросток, ведя взгляд по названиям. — Это как астрология?       — Нет. Совсем нет. — Ненавязчивым движением мужчина выхватил тетрадь из рук сына и печально бросил на стол. — Язык цветов — просто способ общения, а не лжеучение. Цветы не предсказывают будущее, они его создают.       Ди вопросительно вскинул бровь, кажется, не полностью поняв слова отца. Тот увидел это и попытался объясниться точнее:       — Цветами можно сказать комплимент, назначить встречу и много чего ещё. Букеты составляли целые предложения.       — А, всего лишь. — Ди сел прямо и сложил руки на груди. — Зачем ты всё это изучал?       — Так, был интерес.       Шквал ветра заставил листочки яблони беспокойно завертеться, а некоторые плоды даже упали в траву. Качели и оконная рама слегка покачивались. Глэм повернулся на скрип петель и заметил, что в кухне уже никого. Веранда тоже, с первого взгляда, пуста, а значит, они с Ди остались совсем одни.       По щиколоткам пробежал холодок. Юноша приставил стопы друг к другу, продолжая держать ноги раздвинутыми. Колено почти касалось бедра мужчины, на которым лежала широкая ладонь. Глэм медленно растопырил пальцы, тянул их к чужой ноге, стараясь не слишком привлекать внимание. Но он случайно задел край шорт и был замечен, впрочем, теперь, когда нечего терять, решился действовать уверенней.       Ди почувствовал, что под коленом словно полз небольшой жук, и дёрнул ногой, но что-то на периферии дёрнулось в ответ и юноша опустил взгляд.       Плавно, по одному пальчику, Глэм касался колена сына и постепенно накрыл ладонью. Ди осторожно мотнул ногой, что ситуацию не изменило, старший списал это на случайность. Глэм нащупал пальцем гладкий, как атлас рубец, единственный, на всей правой ноге. Прикрывая волосами побагровевшие от наплывшего жара уши, он пытался вспомнить, сколько же всего шрамиков на желанном теле. Бледная кожа скрывает их почти все, благо, контур на некоторых слегка красноватый. Кажется, рубец остался с того дня, когда Ди и Хэви катались на велосипедах, заехав за чем-то домой. Как всегда в таких случаях, их тут же нагрузили делами, от которых братьям успешно удалось отмазаться. Просто так они, всё же, не уехали, получив немного мелочи и задание купить хлеб. Положить деньги было некуда. Ди понадеялся на свои навыки езды с одной рукой и подумал, что доедет и с зажатой в кулаке мелочью, но ошибся. Навернувшись на обычной ямке, он упал в траву. Удалось обойтись без увечий, не считая содранной кожи на правом колене и синячке на руке с монетами, которую мальчик так и не разжал.       Глэм никогда не видел красоту настоящего в самом моменте, считая, что настоящее через призму прошедшего несёт гораздо большую ценность.       — Пап? — Смущённо произнёс Ди и тут же почувствовал холод на том самом колене. Ладони там уже не было, и юноша вовсе подумал, что сбрендил.       Но когда они синхронно повернули голову друг на друга, меньше секунды понадобилось на осознание здравости собственного рассудка.       Глэм ругал себя за то, как грубо и пошло поступил, но лишь этот жест, хоть ненадолго, помог унять саднящее ощущение в груди. Как же сейчас сознание и рефлексия исказят сладкий миг? Наверняка превратят в сущий пустяк, ведь спустя лишь одну неловкую минуту, мужчина понял, что уже проголодался.       Не сказать ничего было бы нелепо, но и слов не находилось.       — Я к себе. — Бросил юноша и, взяв свои вещи, выполз из беседки.       Ди направлялся в левую мансарду, но перед тем заглянул на кухню.       Комнаты общего пользования выглядят неприветливо, если заходить в них одному. Летом дома всегда прохладно, пирог на столе уже остыл и даже начинка внутри схватилась.       Юноша постарался разделить остатки на две части и так как получалось уж очень мало, решил доесть свою порцию мороженого. Никак не ожидалось, что нужная полка морозилки окажется пустой.       — Вот Хэви, гадина. Хер я с тобой поделюсь больше, хоть чем.       Расстроенный такими новостями, Ди задвинул ящик обратно и закрыл дверцу, поглядывая на одинокий кусочек пирога в такой большой для него тарелке.       Не спеша поднявшись по лестнице, блондин дошёл до двери своей комнаты и поглядел на окошко в конце коридора. Вид оттуда был на задний двор, тот самый, с качелями и беседкой. Дно тарелки прокатилось по пластику, издавая скрежет. Ди отошёл немного вправо, затем встал коленями на диван и сложил руки на подоконнике, устроив на них голову.       В детстве мальчик часто страдал от бессонницы и кошмаров. Каждую ночь он ворочался в постели, мучаясь мыслями о том, чтобы снова прийти к родителям. Но только он закрывал дверь и поворачивался в сторону лестницы, ужас выбивал путь из-под кожи. Противоположностью жуткому месту было окно, к которому и шёл Ди, быстро забираясь на диван, будто только там он может спастись. Мальчик вставал коленями на его твёрдую спинку, складывал руки на подоконнике и сонно опускал голову. При полной луне на улице так ласково светло, что обычно чёрные деревья вдруг обретали синий силуэт, а где-то даже можно было различить листочки. Звёзд не видно. Белый огонёк луны едва прикрыт облаками, будто тонким платком. Чудесная ночь. И подъём от холода с рассветом. Ди снова не вспомнит, как ложился, и часто фантазировал, что на самом деле тогда он увидел монстра, но тот стёр ему память, ведь мальчик мог перестать бояться, а это обычно монстрам не нравится.       В размышлениях за поеданием пирога, Ди засмотрелся на купол беседки. Что произошло там на самом деле? Парень не мог поверить в случайность этого прикосновения, а считать обратное казалось неправильным. Ди сам стал чувствовать себя неправильным, раз думал так о родном отце. Мотивы его поведения как и были, так и остались загадкой. К тому же, то смущение, попытка скрыть содеянное и внушить, что ничего не случилось. Извилистая тропа мыслей завела в тупик. Ситуации и подобные случайности из недавнего прошлого всплывали в памяти сами собой. Они точно что-то значили... Нет. Так не бывает. Ни по отдельности, ни вместе, эти касания, слова, взгляды ничего не несли, никакого скрытого смысла, Ди просто накрутил себя. Хотелось так думать.       Когда мужчина вышел из беседки на крыльцо у веранды, парень отставил тарелку в сторону и придвинулся к стеклу. Стало от чего-то тревожно. Казалось, будто Глэм прочёл его мысли, увидел насквозь и остался очень недоволен. Задрожал пол, это хлопнула дверь внизу. Видно, за сегодня больше никто не покинет дом.       Глэм нашёл сына спящим. Неторопливо поднимаясь в мансарду, он рассчитывал на разговор, а получил нечто большее…       Ди лежал на спине, расслабленно раскинув руки, и лицом отвернувшись к лестнице. Лёгкая пижамная рубашка была расстёгнута, но запахана, как халат. Майка под ней чуть задралась, обнажая живот, на котором виднелись красные следы от резинки на шортах. Ни один редкий вдох не остался без внимания Глэма. Он даже мог разглядеть как слегка подёргиваются веки, как морщится нос, от прядки, щекочущей лицо. Мужчина знал, если подойдёт ещё ближе, точно не сдержится. Он готов был бить себя по рукам, пресекая всякое желание ненароком дотронуться до спящего. Зачем он только позволил себе открыться для сына с этой стороны? С той, которую долго прятал за привычной холодностью, с той, с которой и сам до сих пор не смирился. Не было никакой уверенности, что Ди не отвергнет его, и ещё меньше, что если это случится, Глэм не продолжит настаивать.       Музыкант глубоко вдохнул через рукав, настолько тихо насколько мог. Пара шагов вперёд, он рискует всем. Сев на пол, вплотную прижался к дивану и заметил, как колыхнулась та самая надоедливая прядка. Проведя пальцем по языку, Глэм подцепил кончик локона и убрал к остальным волосам, слегка пригладив. Всё-таки не сдержался. Позволил себе малое и теперь хочется ещё и ещё, но как с любой зависимостью, он навсегда останется голодным, пока не уничтожит либо себя, либо объект больного влечения.