Глава 2. Иначе
15 октября 2023 г., 22:35
Июльский зной не располагал к ношению макияжа, поэтому летом Ди красился очень редко и только на вечер, когда спадает жара. После, он уходил гулять с друзьями до раннего рассвета или фотографировался. Сейчас из причин было в добавок привести лицо в нормальный вид, ведь парень так умотался, что заснул посреди дня и вопреки, казалось бы, отдыху, выглядел ещё более уставшим.
Комната вибрировала застойной духотой, несмотря на открытое с самого утра окно. Ди прищурился и, убавив яркость экрана телефона, недоверчиво взглянул на время. Как и любой послеобеденный сон, этот сопровождался сложным пробуждением, впрочем, туман перед глазами быстро рассеялся благодаря тяжёлым гитарным партиям и пению Джона Купера. Из динамиков музыка звучала непривычно, как и весь мир в восприятии едва пробуждённого разума. Блондин закрыл один глаз, обрисовывая контур верхнего века. Обычно он думал о чём-нибудь, пока красился, но сейчас мысли пусты. Парень сгорбился, отодвинувшись от стола. Закинув ногу на ногу, впился локтем в колено, вертелся на стуле, пытаясь поймать удобное положение и освещение. Вибрации собственного голоса отвлекали. Ди подпевал каким-то своим искренним тембром, успев только за парой последних строк.
Они будто предназначались Глэму, вставшему у двери в аккурат к началу непродолжительного пения. Музыкальный слух уловил эту незамысловатую манеру. Не восхищался ей, но и пропустить не мог. Очередной лоскут кривой куклы Ди, сотканной в пределах фантазий его отца. Это не было самой целью, просто побочный эффект от того, что специально или нет, Глэм замечал его урывками. Ему нужен весь Ди. Не повадки и увлечения, но и не только тело. Всё вместе.
Мужчина несколько раз толкнул пальцами дверь. Та медленно и беззвучно возвращалась на место, заставляя его вновь и вновь проверять очевидное. Любая система даёт сбой, но чтобы Ди забыл закрыться? Впрочем, это случалось, пусть и довольно редко. И когда Глэм был поблизости в такие моменты, удавалось выцепить эпизоды сродни настоящим сокровищам.
Вообще, привычка разносить постиранные вещи по комнатам появилась как раз из-за помешательства Глэма. Придумывая неподозрительное рутинное действие, он явно не ожидал к чему приведёт желание оказываться рядом как можно чаще.
Приоткрытая дверь, плотно прижатая сквозняком изнутри, вот-вот захлопнется. Тишину содрогнуло шуршание ткани напульсника, когда музыкант, прислушиваясь, толкнул запястьем ручку. Плотный тёплый ветер, обдавший ступни, поднялся облаком к щиколоткам, икрам, коленям. Мужчина заглянул внутрь, так и застыв на пороге.
Занавески спокойно припали к стене, чего сам хозяин комнаты не заметил, как и присутствия нежданного гостя. Лёжа на животе, Ди ёрзал худыми коленями на кровати, присборивая ткань простыни и норовя сбросить с себя край одеяла. Свободная майка разглаживалась от натяжения, попадая под прижатые к телу руки. Волосы полностью закрывали лицо, расползаясь по подушке; отдельные пряди скатывались из-за резких, частых движений. Сквозь густые кудри проглядывалась ярко малиновая окантовка губ и даже тёмные точки веснушек. Блондин зашипел и вцепился кончиками пальцев в край кровати. Наблюдавший даже отошёл за дверной косяк. Подумалось, наяву так не бывает. Нельзя забыть закрыться перед тем, как начать без стеснения мастурбировать, пусть и в своей отдалённой от всего дома комнате. Наглость или, напротив, невинность? Нет, не могут чувства просто так нахлынуть на рационального сознательного Ди, заставив приподнять бёдра, утопая коленями в матрасе.
Одна нога соскользнула и парень отвлёкся, почти увидев в дверном проходе фигуру отца. Тот вовремя отпрянул и поспешил ретироваться, пока сын не заметил бесстыдно приоткрытую дверь. Шире, чем прежде.
Прямоугольное зеркальце выпало из рук, когда Ди повернул его себе за спину и различил в отражении отца. Парень не стал оборачиваться. Затихающего шуршания ковра и совсем далёкого скрипа шатающихся перил достаточно, чтобы продолжить заниматься своими делами. Прядка выбилась из туго затянутого хвоста и упала к виску. Попав под кисть, она сдвинулась к остальным волосам и снова скатилась к носу. Светлый локон пересекла тонкая чёрная полоска. Ди мысленно выругался, закатив глаза, и принялся исправлять случайный промах.
В отличии от того раза, сейчас юноша точно знал, что папа подсматривал за ним, но всё ещё не понимал почему.
Ди поскрёб ногтем шрамик под коленом. Впервые за эту неделю он вновь вспомнил случай в беседке, которому, кажется, нашёл объяснение. Что-то тянуло их друг к другу и одновременно отталкивало. Возможность сойтись на одном казалась почти смешной. Да и почему если проблемы одинаковы, обязательно должно стать легче разобраться? Юноше наоборот хочется узнать что-то новое, о папе, о самом себе. И ему ещё представится такая возможность.
***
Повернувшись боком, мужчина толкнул дверь в кабинет и, не прерывая движения прошёлся до стола. Вещи выпали из рук, скатились на пол с края стола. Глэм не сразу наклонился подобрать их. Голова была занята другими мыслями: Ди уже догадывался, точно догадывался. И в этом ощущалась вина. За то, что не сдержался, выдал себя, теперь сполна отплатил нуждой быть вдвойне осторожным. Просто не верилось в то, что он позволил себе потерять то немногое, что утешало душу, усмиряло нараставший пыл. Чем могло сменится это тайное восхищение и обретёт ли оно новые формы, когда он утратит такой нужный контроль? А новая страсть ломала контроль. Ломала и самого Глэма. И простым отрицанием этого, побегом от своей неидеальности проблему не решить. Блондин опустился на пол, расправил лежавшие кучкой вещи. Дом пуст, последним из него вышел Ди, кажется, через гараж, вместе с Вики, которая как раз уезжала. Не велика цена за новое счастье: всего-то кропотливо выстроенный мир, казавшийся целостным и незыблемым. Упорядочить разлетевшиеся мысли в одну идею, уничтожить, забыть. Иначе не совладает с собой, сделает что-то непростительное. Он уже думает так, будто разрешил себе любой ужасный поступок. Будто желание выше разума, на другой грани, которую не пересечь, не дотянуться, даже не разглядеть. Глэм не готов к этому, ни к чему не готов. Встав, он кинул вещи к стене; они приземлились той же мятой кучкой, перекрывая друг друга слой за слоем. Голос сына на самом краешке сознания вывел из раздумий по знакомой тропинке. Вдоль той тропинки прекрасные голубые цветы, словно отражение неба в озёрной воде. Тяжело дыша, Глэм посмотрел через плечо и тут же фигура в дверном проёме отшатнулась. Ди выглядел растерянно, пятился. Мужчина не сразу понял от кого именно, увлёкшись пониманием странного ощущения внутри себя. Этот дикий страх быть замеченным, оставшийся ещё с прошлой жизни. Он помнил уязвимость, утрату, как кричал внутри безмолвной мукой, в неистовстве хватался за всё подряд, но так и не смог сохранить привычное. Отнятое спокойствие со следами его ногтей и клыков было также далеко, где сейчас находится контроль. Существовать «нигде», будучи осязаемым, сложно. Разум тянется к устойчивому, срастает кости и зубы, собирая под ногами твёрдую и крепкую опору. Неприятное, склизкое дежавю, как плевок в лицо — знак его бессилия перед самим собой. Знак того, что повторить прежний подвиг будет стоить гораздо больших трудов и нет уверенности, что он стерпит пустоту, что он останется цел. Глухой стук впереди, будто сердце распухло и ударилось о грудину с внутренней стороны. Потянуло вперёд, и только сейчас Глэм осознал себя стоящим посреди дверного проёма, а старший сын прижимался спиной к коридорной стене ровно напротив. Ди сморщился от неприятного саднящего ощущения в желудке. К корню языка подобралось немного кислой колючей желчи и болезненное беспокойство, но скоро отступило. Забытые ключи постукивали о брелок. Попытка успокоить неприятный звон только сильнее его разгоняла. Благодаря этой весточке из реальности настороженность сменилась спокойствием. Парень поднял ладонь с ключами, сам взглянул на них, затем на отца. Тот тоже обратил внимание и поджал губы, незаметно кивая. Ключи забыл, надо же… Эти мысли просто от недосыпания. Так не бывает, так просто не может быть. Вот же он, стоит рядом со своим инферно с пустой головой, всеми понятными, завершёнными действиями демонстрируя привычное. Ди не боится, больше не отходит. Он его не тронул, он всё контролирует. — Ну, я пойду. — Пожал плечами юноша. — Калитка открыта была. Закрыть? — Да, будь добр. Хлопнула входная дверь. Мужчина откашлялся, прикрывая рот и ушёл в свой кабинет. Глаза пощипывало от дыма костра. Ди поднял голову, всматриваясь в розовую полосу заката между землёй и небом; на секунду показалось, что мир прокручивается, будто делая «солнышко» на верёвочных качелях. Всего один быстрый круг. Он не мог отвлечься, всё думал, но не о произошедшем минут десять назад; странно, но это почти забылось. Парень вернулся к мыслям за сборами на улицу. Вдруг их стягивает вместе что-то плохое? То, что заставляет отца заламывать пальцы, прикрывать рот, быть осторожным и смотреть со стороны. Смотреть иначе, с переменой в дыхании и выражении лица. Почему Ди стал обращать на это внимание? Почему стал сам рассматривать его, вырывая загадки и недосказанности, как водоросли из песчаного дна? Он не мог понять, что чувствовал рядом с отцом. Вроде они и как-то неловки друг с другом, а вроде всё как прежде. Пока Глэм не подходит ближе, пока не норовит прикоснуться… Их отношения неумолимо менялись и младший пока не догадывался в какую именно сторону. Может ощущал, от того настороженно думал об этом, реже, чем обычно, вникая в болтовню друзей. Выпутать это, подставить под солнечные лучи, вызволив на поверхность не получалось. Ди ждал опровержения, подтверждения, хоть каких-то знаков, даже не представляя что будет с этим делать.***
В выходные Глэм продолжал следовать обычному графику, так проще. Лёжа в безделье, он стал похож на сына: так же валялся среди подушек, ёрзал, вертелся, согреваемый лучами невидимого солнца. Только уставший не от скуки, а от дела. Вспомнилось, как в тот раз вымыл полы в той части дома, которая обычно была на Ди. Тот так хорошо лежал в кресле, что не хотелось его тревожить. Устроив подлокотник мебели под лопатками и до поясницы, юноша потянулся и кончиками пальцев почти коснулся пола. Никогда не дотягивался, боясь упасть. Глэм стоял в коридоре и нагло пялился на выглянувший из-под чуть задравшейся майки низ живота. Следовало продолжить так же тихо любоваться. Только вот внутренности прогрызала уверенность, что лишь в объятиях сына возможно сделать глубокий вдох. Как раньше. Как же Глэм делал это раньше? Основной принцип медитации — контроль дыхания. Как он может забыть глубоко дышать? От частых мелких вздохов стала кружиться голова. Мужчина закрыл глаза и прижался скулой к подлокотнику. Густые волосы сбивались в клочья, когда он ёрзал на них. Мотал головой, поджимал к себе колени. До чего хорошо было даже вспомнить о своём ангеле. Мысленно болтать в полудрёме, расслабленной тенью лечь. Провести языком вдоль нёба, наконец, вытянуть ноги… — Пап? Глэм запрокинул голову, раскрыв веки. — Да, Хэви? — Ничего. Просто думал тебе фигово. — Рыжий улыбнулся и побрёл к округлому креслу у телевизора. Прозвище «солнце», которое часто приходило на ум при виде младшего сына, досталось в итоге не ему. Называть так Ди было в сотни раз приятнее. Он — белый огонёк на небе, светящий тусклой пыльной лампочкой, сквозь тонкую паутинку туч. Осеннее солнце. Одинокое, медлительное, наблюдающее. Безразличие на грани с апатией. Глэм всегда любил эту погоду. Любил и этого Ди. Даже неизвестно, что приглянулось раньше. Хэви — слишком яркое, слишком беспощадное к коже жаркое летнее солнце. Правда, в этом году лето другое, иной раз приходится закутываться в плед и тёплые кофты. Поэтому Хэв часто сидел дома и раздражал родителей вечной увлечённостью компьютерными играми. Даже сейчас он играл, только на телефоне. — Не надоело? — Вдруг спросил Глэм. Младший лишь метнул взгляд в его сторону. Этого хватило, чтобы пропустить удар противника и проиграть. Уже открыв рот, чтобы выругаться, он целился в кнопку перезапуска уровня, но устройство вырвали из рук. — Ну сейчас ведь каникулы! — Раздражённо всхлипнул Хэви. — Так и знал, не надо сюда соваться. Вот Ди ты ничего не запрещаешь! — С чего бы? — Глэм отреагировал лишь на последнее утверждение, только позже поняв, на сколько зря. — И не говори опять, что он старше, сам знаю, считать не разучился. — Да? Сколько будет восемь на семь? Хэви замолк от неожиданности. В пустоте плавали неуловимые цифры, которые проще посчитать сложением, чем вспоминать программу за второй класс. — Вот-вот. — Кивнул старший. — Думай быстрее. Не ответишь, защекочу. — Пф, да пожалуйста. — Очнулся Хэви — Я щекотки не… — Он вдруг вскрикнул, подпрыгнув на месте. Даже когда отец убрал пальцы из-под майки, холод продолжал расползаться по коже. — У тебя руки ледяные. Мальчик вжался в спинку кресла, заслоняясь ногами. Уловив азарт собеседника, он нахмурился и высунул язык. Это стало спусковым крючком и месть пришла мгновенно. Глэм снял один из его носков и провёл пальцами вдоль стопы. Увернувшись от удара в грудь той же ногой, придержал её за щиколотку и наклонился, вжимая противника в кресло. Согнутые в коленях ноги давили на лёгкие, но Хэви не сдавался и ударил в бедро, затем в плечо. Оба отвыкли от таких игр, однако быстро втянулись. Они продолжили незамысловатую борьбу уже на диване, даже не заметив, когда там оказались. — Пятьдесят шесть. — Запыхавшись, выдал Хэв. — Что пятьдесят шесть? — Глэм продолжал, думая, что это отвлекающий манёвр, но поддался, когда сын остановил его. — Семь на восемь. — Напоминает тот и хочет слезть с отца, но теперь он его держит. — Поздно ответил. Второму раунду так и не суждено начаться. Хэви поднял голову и тут же смущённо отвернулся, понимая, что издёвок не избежать. Ди стоял, прислонившись спиной к стене и с внешним равнодушием наблюдал за происходящим. Уголки губ разбивали напряжение, расползаясь в улыбке. Парень не очень рад быть замеченным, или хуже того втянутым в эти детские игры, но почему-то чувствовал себя лучше, будто душу отпустило что-то очень тяжёлое. Хэви притих на груди отца, от скуки выводя ногтем узоры на диванной обивке. Вскоре он поднял взгляд на брата, явно желавшего сесть рядом. Глэм приподнялся, пропуская Ди, чтобы тот занял место у самого края. Когда тот устроился, мужчина положил голову на его бёдра и посмотрел прямо, не ожидая ответного взгляда. В ушах заиграла мелодия музыкальной шкатулки, заевшая на треске механизма перед началом. Глэм думал, что поднял руку, коснувшись бледного личика и очнувшись, испугался. Ладонь оказалась лишь на спине младшего сына. Мужчина поспешил пригладить рыжие кудри, пытаясь не выглядеть растерянно. Ди заметил, но уже не был озадачен. Не стал даже мысленно проговаривать предположения, зная, папа просто не умеет проявлять эмоции. После, эта уверенность пошатнулась снова вечером того же дня, когда он зашёл к себе после душа. От чего-то юноша не сразу понял, что именно изменилось в комнате и больше минуты стоял в замешательстве. Только приглядевшись к предметам на столе, он заметил, за что же так зацепился потерянный взгляд: Блюдце, с горкой наполненное клубникой, а рядом высушенный цветок, точно какого-то дерева. Парень взглянул с прищуром, будто это могло помочь распознать растение и полез в интернет. Подумалось, что это сирень, но бутоны слишком крупные и закруглённые, будто нераспустившиеся. Фруктовые деревья, ива… Не подходило. Открыв очередной пёстрый сайт, Ди подумал, что этот будет точно последним. И первое же фото не разочаровало. Акация белая. В не засушенном виде ещё красивее. Смутно вспомнилось похожее название и то, где ещё оно попадалось на глаза. Пара предложений под фото расставили всё на свои места. «Цветок белой акации — знак платонической любви». Ди вылез из-за стола и встал на носочки, обводя взглядом всю композицию. В кучке ягод что-то шевельнулось, затем выползло и загородило собой блик на кайме. Крылья осы поблёскивали в лучах солнца. Парень испуганно отошёл, встав в более удобную позу. Метнув взгляд на открытое окно с порванной москитной сеткой, он ухмыльнулся созревшему в голове плану. Треск китайских палочек не напугал насекомое, которое нагло забралось на самую вершину горки. Пока оса была увлечена поеданием клубники, Ди подхватил её палочками вместе с половинкой ягоды и в одно движение отправил в вольный полёт, на улицу. Чтобы оса не имела возможности отомстить, он тут же закрыл окно. Юноша упёрся локтем в подоконник, пытаясь разглядеть куда же угодила незваная гостья вместе с чужим ужином, но так и не нашёл. Надеясь, что никто из домашних этого тоже не увидел, Ди вспоминал, какие же комнаты находятся под его окнами. После кухни на первом этаже он вспомнил о лоджии на втором и решил, что это будет идеальное место для трапезы. Если, конечно, не встретится ещё ос. Вообще, папа упоминал за завтраком о дожде ближе к ночи или позднему вечеру, значит, насекомые мало помешают. На улице и правда прохладно и влажно. Откуда-то пахло липой и мятой, как от холодного напитка. Ударивший в лицо ветер заставил Ди прищуриться, но осмотрев, ожидалось, пустую лоджию, он вновь широко открыл глаза и дёрнулся, едва удержав содержимое блюдца на месте. Без внимания это не осталось. Глэм, занятый разгадыванием кроссворда, отвлёкся на короткий резкий вдох, но быстро повернул голову обратно, не заметив, что сын отвернулся тоже. Мужчина сидел вплотную к стене, в кресле, а Ди расположился ближе к периллам на плетёном стуле. Деревянный стол противно затарабанил ножками о пол, когда парень попытался придвинуть его к себе. Посуда позвякивала отдельным ритмом, делая звук ещё противнее. Ди затянул хвост потуже, взял палочки и выбрал одну из половинок ягоды. Глэм жалел, что порезал клубнику лишь на две части. Зашелестел журнал с головоломками, ему вторили листочки яблони в саду. Шарик ручки шуршал о бумагу, сливаясь с редкими порывами ветра. Ритм, с которым выводилась каждая буква и сам похож на речь, на стихотворение о запахе чернил в сыром воздухе. А Ди, как обычно, водил пальцем по необтёсанной ножке стола, играя сам с собой в игру «не поймай занозу». В такой обстановке не сидится смирно, но и шевелиться при отце себе дороже. Казалось несправедливым, что именно к старшему ребёнку он так строг. Юноше всегда приходилось себя сдерживать, когда как младшему брату позволялось быть ребёнком. Теперь это выглядит как его прихоть и его характер, даже сам Ди почти поверил, полюбил этот молчаливый, загадочный образ, людское уважение. Сложно сказать, что он часто об этом задумывался, но такие мысли каждый раз были очень тяжёлыми. Потому что если он захочет изменится, придётся начинать с начала, ведь взамен привычной личности не придёт никакая. Стул заскрипел, когда Ди менял позу. Он и не заметил, как вместо заката небо стремительно почернело. Свет окон падал на траву квадратами с нечёткими краями, всё надёжнее опоясывая дом после того, как солнце выглянуло из-за облаков в последний раз и скрылось до завтрашнего дня. Оно сияло так холодно, словно луна. Юноша даже не смог в полной мере проводить его, отвлёкшись на мерцание лампочек в плафоне и летающих у потолка мотыльков. Вернув своё внимание улице, он застал непроглядную тьму. Лишь стрекотание кузнечиков и прощание задержавшихся за случайным разговором соседей напоминало о живости мира. Ди отодвинулся от перил, почувствовав предплечьем морось и случайно коснулся отца, который не ожидал быть так близко. Молоко в стакане плескалось от стенки к стенке, возможно, сильнее, чем должно было. Юноша подумал, что это из-за их лёгкого столкновения и, бросив шёпотом благодарность, взял в руки стакан. Жидкость сама по себе была равномерно тёплой, как если бы её грели в кастрюле на плите, а не по-простому в микроволновке, но осталось вместе с тем тепло ладоней на толстом стекле. Даже странно, молоко ведь их теплее, а всё равно кажется, будто взял кого-то за руку. И, наверное, дело не в тепле, ведь, Ди брал бокал иначе. Просто отец везде сумеет оставить свой след и сейчас это был след заботы. Ди не привык к этому, особенно с его стороны. Вырос уже, в один момент просто стало больше не нужно. Глэм вернулся на место у стены, к сложенным друг на друга листам в клетку, напоминающую шахматную, и накрытому пледом креслу. Лампа отражалась в линзах очков так, что было непонятно, куда он смотрит, но Ди почти чувствовал этот взгляд и украдкой поглядывал в ответ. Отец чуть дёргал головой в такие моменты, слегка себя выдавая. Юноша посидел перед пустой посудой и собрался в дом. И только он хотел открыть локтем дверь, как почувствовал касание к покрытому мурашками предплечью. — Проверишь моё судоку? Глаз замылился, решал долго… Голос музыканта слегка прерывался иногда до скрипа, но чаще до тишины, подумалось, от холода. Ди кивнул и сел на отцовское место, теперь заняв руки журналом и ручкой. Взяв второй стул, Глэм сел рядом, не слишком близко, от того постоянно тянулся, задерживая взгляд точно на журнале. Приходилось гнать из головы этот выверенный образ, который мозг достраивал сам собой. Белых рук с молниями чёрного лака на полупрозрачных ногтях, едва уловимого за терпкостью клубники запаха — недостаточно. В один момент мужчина больше не мог сдерживаться и поднял голову, глядя точно в его сторону. Ухо, наполовину прикрытое светлой прядью, тропы веснушек… Бледное личико оставалось неподвижно, чему Глэм был рад, но испытывать судьбу всё равно не стал. Сняв плед со спинки кресла, он накрыл им замёрзшие плечи юноши и ещё долго расправлял заломы на ткани, отщипывал катышки, складывая их на стол в аккуратную кучку; наслаждался серьёзным видом сына, который никак не сочетался с манерой держать в зубах ручку, изредка выхватывая её, чтобы что-то сверить. — Всё неизменно правильно, пап. Ди откинулся на спинку кресла, охотно закутываясь в плед и протянул отцу журнал. Приняв его с тихим «спасибо», Глэм сжал страницы плотнее, осознавая потенциальный успех пришедшей в голову идеи. Это кажется таким невинным со стороны и таким нужным его нутру, что мужчина не стал и секунды сопротивляться, как прежде, боясь, что Ди упорхнёт к себе и желанный момент навсегда затеряется среди прочих упущений, заняв место самого горького. Глэм качнулся к креслу и в тот короткий миг, когда он оказался непозволительно близко к светлым волосам и веснушчатому личику, поцеловал сына в висок. Отстраняясь, он старался сделать движения как можно медленнее и мягче. Завершением стало пожелание спокойной ночи, такое же неестественно ласковое. Сохранить хвалёную непоколебимость стоило искусанных до крови щёк, но Глэм справился. Когда Ди отшатнулся и одарил старшего таким встревоженным взглядом, будто тот уже сделал нечто ужасное, мужчина почти сорвался испугаться тоже. Но вместо этого выдал невинное: — Что? Ди вернулся в расслабленное положение, стараясь не думать о том, сколько же просидел неподвижно, словно застывшие в Помпеях. Окончательно придя в себя, парень заправил прядь за ухо и ответил обыкновенно сдержано: — Просто… ты никогда так не делал. — И потому не должен сейчас? Вот он — момент, когда Ди мог спросить, но не стал, решив дать папе шанс, несмотря на давние обиды. Нужно попытаться принять это, позволить их новым отношениям случится и перестать уже сжиматься в его присутствии, чаще обычного поправляя волосы. Ответное «спокойной ночи» и скорой поступью к выходу с лоджии. Ди не старался скрыть недоверия, неготовности к переменам, но внутри понимал, что ему это приятно, пусть и ещё нужно дать себе немного времени привыкнуть.
Примечания:
Ещё даже не знает...
