Some fun in Merco

— Ну что ж, пришло время твоей расплаты, Дос-кун. Организовать, по правде говоря, все это было сложно. Он ненавидел готовиться, но в этот раз пришлось. И оно точно будет стоить того. — У нас есть еще целый вагон времени. Так что, ты как следуешь поработаешь. В Мерсо царил хаос, который и устроил Николай, пока он болтал со своим единственным «другом». Послышался грохот — еще одна попытка Дазая и Сигмы выбраться отсюда. — Ну-ну, не будем обращать на них внимания, да и в принципе, ни на кого. Уже подходя ближе, стоя к нему почти впритык. — Способность ты, кстати, тоже не можешь активировать. Так что, не рекомендую сопротивляться. Беря грубо Федора за подбородок, но потом нежно поглаживая большим пальцем. Препарат для деактивации способностей — самая тяжелая часть плана. Пришлось перешерстить весь черный рынок ради реально действующего вещества, а не на обычное разводило. Хоть его надо было мешать и с другими, такими же незаконными препаратами. В помещении, черная холодная комната, покрытая кафелем, витал едва уловимый запах пота — Федор взмок от волнения. Он помнил крик Дазая и то, как все резко потемнело, а находиться в сознании было слишком сложно. Усыпительный газ, который включил его «друг», только для него единственного. Но сейчас это не имело значения — он связанный, еще наедине с этим больным на голову. Ледяной кафель приятно холодил разгоряченную кожу. Руки связаны за спиной, щиколотки привязаны к бедрам, при этом максимально раздвинув ноги. Да и к тому же препарат уже начал действовать, что даже сидеть было непосильной задачей. Еще не говоря, что он полностью обнажен. — Говорить, видеть и даже двигаться ты не можешь. Но это тебе не очень-то и нужно. Надеюсь, ты оценишь по достоинству мои старания. Легонько треплет по волосам. Кусок ткани, которым закрыли ему рот, начинал намокать. По нему лишь сильнее начал струиться пот, а сердцебиение, казалось, звучало на все помещение. Было слишком страшно. — Тише. Я не сделаю с тобой ничего плохого, — успокаивающе бормочет, хотя это никак не утешает. И, оторвав руку от жестких волос, приступая к акту. — Начнем-с И в следующую секунду его обливают ледяной водой, смывая пот. По коже стекали остатки, пока сам он сидел в холодной луже. Волосы не сильно намокли, но достаточно, чтобы прилипнуть к шее, от чего сильнее морозило. В помещении и так было холодно, и еще сидя в ледяной воде, окончательно превратился в ледышку: весь покрытый гусиной кожей, сильно трясясь. — В Мерсо наверняка все заключенные моются максимум раз в неделю, а ты еще так вспотел. И я решил ополоснуть тебя по-небольшому. И не дрожи ты так — еще успеешь согреться. Снова проводя по засаленным волосам, которые Федор явно не мыл пару месяцев. Вдруг его обхватили руками, и вытащили из лужи, посадив в более сухое место, но все такое же холодное. Ему дали время высохнуть. Внезапно он почувствовал прикосновения обугленной, огрубелой кожи — это была рука Николая без перчатки. Единственный раз, когда снимал их перед ним. Он водил по синякам и гематомам, больно надавливая на них; очерчивая рубцы и шрамы; но обходил раны и сухие струпья. — Смотрю, ты даже больше изрешечен, чем я. А синяки у тебя откуда? Неужели другие тебя поимели, или это от Дазая? Говорить он в любом случае не мог, и больно уж хотел, о том, как надзиратели любили поиздеваться над заключенными. Все равно бы для его друга как горохом об стену. И наконец-то он не почувствовал мерзкого привкуса тряпки, которую уже сняли. — Теперь можем поболтать. На что он просто молча отвернулся. — Не хочешь? Потом еще разговоришься. Гоголь так же продолжал водить по его коже, но все это было лишь разогревом. После его талию начинают жестко мять, переходя на бедра и ягодицы, то возвращаясь назад. И приблизившись к его шее, присосался к ней, оставляя на ней засос. Руки уже сильно затекли, не говоря уже о нижней части тела, которая, как казалось, онемела. Федор предвкушал, что он сейчас вот-вот отключиться. Похоже, магический коктейль был в самом разгаре. Так же страшно и холодно, и единственный, но очень слабый источник тепла — ладони Гоголя, которые приносили с собой боль, нажимая на гематомы и оставляя новые. Он знал, к чему это ведет, и не хотел испробовать на себе все сексуальные фантазии. — Приступим к главному, — отрываясь от него, ища что-то у себя в "Шинели" Потом он почувствовал, как сорвали свежий струп одним движением, открывая голую плоть прохладному воздуху, сразу забывая о затекших конечностях. Это было так неожиданно, что он позволил себе сильно дернуться. Но Гоголь никак не реагировал, продолжая заниматься начатым. Свежие корки удавалось сорвать одним махом, старые — с трудом поддавались, но не смотря на это, он дальше продолжал кромсать ножом, превращая это все в расковырянное мясо. Места, где все было похоже на мерзкое месиво, горели адским пламенем, истекая кровью, которая, на удивление, хоть как-то убавляет боль в районе открытых ран. Повязка на глазах намокала. Он и не думал, что у него столько не заживших язв. Когда казалось, что с «кровавой пыткой» было все покончено, лезвие ножа сильно полоснуло ключицу, оставляя глубокий порез. И в следующую минуту его роняют на пол, утыкаясь лицом в кафель и ставя почти на четвереньки. От такой позы, и учитывая, что он связанный, — ноги окончательно онемели. — Пришлось немного изменить положение. И он почувствовал, может, самое большое облегчение в своей жизни. Его ноги больше не были связаны, полностью ложась на пол. К посиневшим конечностям сразу прилила кровь. Попытка ударить была бы абсолютно бесполезной — наркотики превратили ноги в вату. — Не расслабляйся. Не рекомендую сопротивляться, все равно далеко не убежишь. Его поставили на сдвинутые колени, приподнимая нижнюю часть, чтобы в ту же секунду стегануть его по ягодицам. Порез остался несильным — небольшой разогрев. Потом ему стало наплевать на аккуратность, и начал наносить увечье в хаотичном порядке. Федор ощущал, как его ягодицы превращаются в кровавое нечто, но он, сомкнув зубы, терпел боль. — Даже в такой ситуации Дос-кун сохраняет спокойствие, впечатляет, — мнет ягодицы, размазывая кровь, водя пальцами по своим стараниям. Федор лишь ждёт, что его ждет дальше, когда Гоголь отстраняется, и переворачивает его на спину, слыша звук трения спичек об коробок. Если раньше максимально болели ноги, то теперь руки, держащие на себе весь вес верхней части тела. И, поднося огонь к фитилю, поджигая свечу. Приходится ждать, пока она расплавится. И поднося уже мягкую свечу к порезу на ключице, немного раздвигая для более точного попадания; воск капает на них, смешиваясь с кровью. Плоть будто жарили изнутри, как раскаленное масло водили внутрь. Это было больнее, чем срывание струпов или резьба ножом — от чего он позволяет себе закричать. Николай явно был доволен своими стараниями, но все равно продолжал окроплять раны воском, пока Федор извивался в попытках избежать этого. Что раздражало и одновременно радовало Гоголя. — Куда подевалось твое хладнокровие? Я уже подумывал о том, что ты у нас мазохист. — А ты, по всей видимости, больной на голову садист, — это единственное, на что ему хватало силы нормально и твердо сказать. Послышался смех. — Именно из-за этого ты меня и взял в организацию, верно? — возвращаясь к начатому занятию. Пытаясь попасть прямо в открытую рану, пока Федор — из-за наркотиков — слабо дергался из стороны в сторону было интересным развлечениям, хоть он и попадал в основном на края. Белый воск плавил кожу, засыхая коркой на ране. Потом, решив немного поэкспериментировать, капнул немного на соски — Федор глухо застонал. В какой-то момент он отключился, по крайней мере так думал. Но его снова перевернули на спину; кое-где воск потрескался, частично опадая. Потом Гоголь поднес свечу над ягодицами, капая уже на оставленные им же порезы и местами, проходясь слабым пламенем. Теперь Федор точно знал, что не отключился и то, что происходило, было не самым больным. — Черт, перестань… — извиваясь, пытаясь отстраниться от свечи. — Ты меня о чем-то просишь, Федь? — спрашивая издевательским тоном, и специально прижигая раны, переставая капать воском. Второй прижался щекой к кафелю, понимая, что он скоро будет реветь. Пока одна рука грубо соскребала воск, вторая — нежадно жгла. По бедрам стекало месиво. Когда прижигать Федю наскучило, он отпустил бедра, замечая новые синяки на них. У него самого стояло хоть гвозди забивай, но еще слишком рано. Федор же развалился на полу и, похоже, был в отключке. Но его резко поднимают, ставя в сидячее положение, опираясь об стену. — Ну я же обещал согреть тебя. Но придется снова помыться, — шурша «Шинелью» собирая лужу обратно в ведро. На него опять выливают холодную воду, смывая какую-то часть воска. Еще не высохшие с прошлого раза волосы окончательно промокли. — Придется самому все доделывать, — беря в руки железную губку для мытья посуды. И так вся расковырянная кожа и плоть отдавали болью, но Николай лишь грубо растирал это все в окончательную кашу, смывая остатки засохшего воска. На сосках он решил остановиться и самому все это содрать. А, может, и не только. — Забери руки, — когда чужие пальцы обвели сосок и несильно сжали. — Тогда кто тебя помоет? Ты ведь сам не можешь, — соскребая остатки воска, повторяя все со вторым. Но остановиться на этом как-то не хотелось. И уже в этот раз больно выкручивая в разные стороны, то щипая — послышался недовольный стон. — О, так тебе нравится, — уже приблизив голову, кусая истерзанный сосок и в ту же минуту ласково облизывая. Со вторым продолжал махинации рукой. И, оторвав голову, уже заслюнявленного, соска. Потом его, приподнимая, прижали лицом к стене, с ужасом осознавая что будет дальше. — Нет, не надо, забери, — когда его ягодиц коснулась та железная губка. Но его просьбу проигнорировали, начиная грубо все стирать. Его филейная часть и так была похожа на мясную кашу, а после такого «мытья» страшно было представить. — Нет, черт бы тебя подрал, перестань, — в бреду шептал Федор. Было адски больно, все внизу сгорело. Жесткие витки губки почти что стирали все до мяса. По задней части бедер стекала кровь. Он с радостью отключился бы сейчас. — Все, перестал, — выбросив губку подальше, и медленно сажая Федора на растерзание ягодицы, хоть он пытается полулежа-полусидя опираться на бедра и бока. И снова на него льют ледяную воду, окончательно смывая все остатки, даже приятно холодило разодранную кожу. Послышался шорох. И потом на макушку легли чужие руки, снимая тряпку с глаз. Хотя что с ней, что без было ни черта не видно. — Все равно темно. — А ты хочешь, чтобы было светло? Ну ладно, — и в следующую секунд в помещении включается свет. Тогда он и видит, что нет никакой воды и мочалки, свеч. Слишком стерильно и пусто после всего происходящего. —«Шинель» И, которую он использует, чтобы достать какой-то тюбик. И он не хочет знать его для чего он применяется. — Не бойся. Это точно тебе не навредит, — выдавливая обильное количество мази и начиная размазывать жирную консистенцию по увечья, нанесенные им. Раны до сих пор кровоточили, что осложняло задачу. И даже не жалея на старые синяки, которые оставил не он. Федор бледнее мела — лилово-багровые кровоподтеки были на ней очень кстати. Хотя он и не отрицал, что стоит у него не только на собственноручные ссадины, а и на чужие. Но все равно где-то в глубине души вызывало отвратную ревность. Его пальцы спускались к зад — самая пострадавшая часть, — нанося мазь, нежно размазывая, пачкаясь кровью. Кожа у Федора грубая и сухая, но на ягодицах нежнее, чем у младенца. Перебирая кожу, иногда грубо сжимая, и потом очерчивая проход. Размазывание крови, как синеет кожа под его пальцами — отдельный вид удовольствия. Федор дернулся, отстраняясь, когда палец почти не проник в него. — Ладно, ладно, я все равно уже закончил, — убрав руки. Раны уже хорошо затянулись, перестав болеть и быть похожим на фарш. И, на удивление, в области зада уже не так пекло. И через пару минут кожа преобразилась в состоянии, в котором она была до пыток. — Ну что ж, можем продолжать, — поворачиваясь к нему и всматриваясь на губы друга. А штаны неприятно натирали стояк. До боли. И с этим надо было что-то делать. Губы у Достоевского продолжали дрожать. Тяжелая рука накрыла затылок, больно сжимая у корней, и молча утыкая в собственное возбуждение. Намек он понял. — Ты знаешь, как это делается, — на что, набравшись силы, отдернулся. От такого он даже рассмеялся. Но медлить нельзя. Приспустив штаны, вытаскивая наружу стояк, и уже на этот раз подталкивает Федора, заставляя взять в рот. Но тот лишь отворачиваться с неким отвращением. — Ну давай. Тебе все равно не уйти от этого. И не смей кусать: сделаешь — наказание последует такое, что пытка с воском покажется Божьим поцелуем, и тут чудодейственную мазь я не буду использовать. Но слова проходят мимо ушей, хоть и понимает, что Коля прав; вертя головой, когда наматывают его волосы. В какой-то момент ему все надоедает и сильно бьет по лицу, оставляя отпечаток на скуле. Рука у него тяжелая — на пальцах виднеется пару капель чужой крови. — Ну же, чем быстрее начнешь, тем быстрее закончишь. Да и к тому же, я тоже могу сделать тебе приятно, — хватая того за щеки, направляя. Все же, приняв свое положение, он неохотно берет головку в рот, и медленно лижет. Все выходит слишком плавно: горло привыкает к размерам, дальше конца взять для него казалось невозможным, хоть язык тоже был в работе — его это не удовлетворяло. — Бери глубже. Ты не мороженое ешь. Да Федор пару раз смотрел порно, и примерно худо-бедно представлял, как это делается. Насаживаясь дальше на член и двигать головой, параллельно работая языком было жутко неудобно: начиная покашливать, давясь членом, скапливаются слезы в глазах, стекая по щекам. Коля сам понял, что тому нужен воздух, и отпустил его. Федя сразу залился кашлем, сплевывая слюну вперемешку со смазкой. Но счастье не длилось долго. Как только он отдышался, толкают член в рот с новой силой, так что, казалось, доставал до легких. Но второму было как-то плевать, в цепляясь за волосы, заставляя брать всю длину. Размеры у Коли были огромные. В голове он вспоминает свою первую порнуху, и как все переворачивала девица, которая добровольно согласилась на это. Пробовал повторить все это: в хаотичном порядке то активно — насколько позволяло собственное тело, накаченное наркотиками, — двигать языком, то до боли втягивать щеки, обволакивая член, пока чужие руки грубо двигали его головой по всей длине, дергая за пасма. Кислорода в легких катастрофически не хватало, но он продолжал делать все это, все что приносит Гоголю удовольствие, лишь бы тот поскорее кончил. Но этого не происходит, и его волосы лишь сильнее накручивают на кулак — благо длины для этого ему хватало. Яйца шлепались об подбородок, толчки в горло быстрее, и уже попросту не успевал что либо сделать, лишь давая слюне стекать изо рта. — Работай, — ослабливая хватку на волосах, и сразу отстраняется, но не прошло и пяти секунд, как его возвращают к занятию. Рот снова заполнил вкус предэякулятора, а его горло, уже более менее привыкшее, не так болело. Но его и дальше заставляют работать в этот раз как-то нежнее: хватка на волосах не слишком сильная, но не даст отстраниться. Размазывая языком скопившуюся густую слюну, лижа по всей длине в своем темпе. Оргазм будет скоро — он это почувствовал, поэтому берет грубее, как в первый раз, и заставляет двигаться в собственном ритме. Федя уже не так задыхается, но все равно ничего не успевает — лишь изредка втягивает щеки. И в последний раз он широко мазнув по головке, ощутил спермы. Подумав, что ему придется глотать, изо рта вытащили член — небольшая радость за весь этот «праздник». Но он ошибся, как только густая жидкость плеснула в лицо, пачкая ресницы, и снова знакомый вкус на губах. Благо теперь можно нормально дышать — не только он в этом нуждался. Стало жарко, очень странно, учитывая в какой он обстановке — действие наркотика? Но холодный пот на спине так и не уходил. В живот что-то упиралось. — Вау, неужели ты возбудился от того, что делаешь минет? Да ты хуже шлюхи, — хотя он знал, почему у него стоит — не по той причине, которую озвучил. — Ну раз обещал — сделаю, — запихнув все обратно в штаны и начиная вытирать собственную кончу с лица, и пихая измазанные пальцы в чужой рот. От чего Федя, еще не успев отдышаться, снова давится, прочувствовав вкус спермы полностью. Пальцы исчезают изо рта, но оказываются на члене, распределяя собственную сперму по всей длине. Не ожидая получить хоть какое-то наслаждение, выгнулся. — Отпусти немедленно! — уже закричав, когда большим правым погладили по головке. — Хах, а у тебя стоит покрепче, чем у меня, когда ты отсасывал. Да и кто поможет решить тебе эту проблему? Или хочешь, чтобы я сразу выдрал тебя, не доставляя и капли удовольствия? Но в ответ он получил лишь невнятное бурчание, отворачивая румяное лицо. Второй продолжал работать рукой, грубо обхватывала у основания. У него не было в планах удовлетворить своего партнера, нет. Поиздеваться, унизить, втоптать в грязь. Да. Дрочка выходит даже слишком грубой: рука — как, уже упоминалось, у него тяжелая — то сжимала, то гладила, пока большим пальцем вырисовывал непонятные узоры на головке. А Феди было стыдно, даже с пониманием, что его накачали наркотиками. Нет, все равно стыдно, что он кончит от его руки. Лучше уж от Дазая, надзирателя, кто либо лишь бы не он. Гоголь с таким же энтузиазмом продолжал заниматься этим, пытаясь разнообразить дело: перестать поглаживания (единственная нежность во всем этом) и только грубо сжать, забирая большой палец. Но потом продолжает старое — Федя не кончит от слишком грубых манипуляций. Это слишком скучно. Зубами впиваясь в чужую тонкую шею, так сильно, что зубы почти не сомкнулись, не забывая про дрочку. На что послышалось слабый, почти подавленный стон. После укуса остался четкий след от укуса с красно-лиловым пятном, который посинеет со временем. Достоевский под ним все так же лежит под ним бревном, закрывая лицо волосами. Вторая рука свободна — он хватает за скулы и больно вгрызается в губы. Поцелуем это сложно назвать: язык с напором проникает в рот, как бы второй не пытался их сомкнуть, проводя по небу и зубам, и лизнув по языку. Напоследок цапнув чужую нижнюю губу до крови. Федор кончил ему, когда тот прекратил поцелуй, посмотрев, как кончают под его рукой, проводя по члену в последний раз. Семя залило руке и собственный живот. Коля решил, что стоит повторить все во второй раз: поднося кисть к чужим губам, заставляя вылизать дочиста, водя языком по фалангам, то пихая их в рот, попробовав на этот раз уже «себя». И потом погладив обслюнявленной рукой по волосам, как бы вытирая. Мокрый от пота, красный, растрепанный. И завязанные руки, которые он уже не чувствовал. Наступила тишина. Потом его подтянули ближе, перевернув на живот. — Не думаю, что тебя надо растягивать. Сплюнув на ладонь и распределяя ее по члену. Хотя эффект смазки от нее нулевой. «Да он не влезет в меня», — дергался под ним Федор, пытаясь избежать неминуемого. Его сейчас изнасилуют: думая, что после прошедшего он был готов, но крупно ошибся. Сильная рука прижала к полу, прекращая сопротивление. — Не дергайся, расслабься. Я не сделаю тебе больно, если это не понадобится, — приподнимая за бедра. Выходит слишком все медленно, как бы Коля не старался. Головка входит с трудом — слишком уж тугая задница. Пока второй, приняв свое положение, лежал бревном; хотя внутри все смешивалось в одну кашу. Талия у Федора такая тонкая, что любая девица позавидует. Ее почти что можно обхватить двумя руками. Впиваясь до синяков в боках и тянет на себя, полностью — до самых яиц — проникая. Федор сейчас же натурально вырвет, а, может, и заревет в придачу. Зубами вгрызаясь в плитку: член внутри распирал; боль в области, где в него вдалбливались, нарастала; тошнота, кстати, тоже. Он дернулся, когда Гоголь хотел сделать толчок, — войти снова — делая себе больнее. На члене виднелась кровь, но в качестве смазки она была не лучше слюны. Спустя несколько рывков, было не так трудно, то есть, можно было ускорить темп. Что он и сделал. — Ну что ты молчишь, ммм? Ты уже и так опозорился, выебали во все щели как шлюху: зачем сдерживаться? — запуская руку волосы, оттягивая, заставляя посмотреть на себя. В ответ лишь грозный взгляд. Потом делая особенно сильный толчок, дергая за связанные руки, потянув на себя — даже самому больно стало. — Ахаха, блять, я стольких людей срубил ради тебя, а в ответ даже самого простого не могу получить, — отпуская лежащего под ним, закрывая лицо в истеричном припадке. Пока Федор смотрел на все это безобразие. Потом ему и руки развязали, — невиданная благодарность — дав размять: шкрябать кафель. Он вздрогнул, когда из него вышли, ожидая, что будет дальше. Перевернув на спину с громким стуком, и так же быстро вошел. Его задница привыкла к члену, уже более менее принимала в себя. Но в этот раз он почувствовал все гораздо глубже. — Нет, ты за все заплатишь, — хватая за горло обеими, сильно сжимая, не забывая трахать с бешеной скоростью. Федор уже не мог нормально реагировать, мыслить. Все что он хотел — это выключиться. Перед глазами темнело: Гоголь перестарался, это не было похоже на сексуальную асфиксию, а на реальное удушье; боль в области зада оставалась такой же жгучей; еще учитывая, с какой силой его имели, у него наверняка уже образовалась дыра. До Коли доходило все как до Федора — никак. Все, о чем он сейчас думал — это чужая тугая дырка. Но уже понял, что второй скоро отключится, забрал руки. На шее остались лиловые следы от пальцев. С каким-то энтузиазмом он пропихивает палец внутрь, чувствуя, как собственный член двигается. Приятно. — Заб-х-е-р-ри ру-кх-хи, — еще не успев отойти от удушья. На что его снова хватают за щеки, и чего точно не ожидал, так это плевка рот. Больше он ничего не скажет. В предоргазме он подхватил под колена, и долбить с дикой скоростью, будто делает это в последний раз. Член попадает по простате, от чего делает Федору больнее — в данном контексте удовольствия быть не может. И отпускает, глубоко кончая. Даже с какой-то нежностью поглаживая чужое надруганное тело. — Я кончил в тебя… Наверняка я обрюхатил тебя, — шепча напоследок, отпуская его. На эту фразу Федор не реагирует. Он просто хочет вырубиться и чтобы это все было кошмаром. Выглядел он вправду не очень: на шее, бедрах и боках темнели синяки, насос налился кровью, а из задницы вытекало чужое семя вперемешку с кровью. Второй же начал приводить себя в порядок. В тишине было слышно лишь шуршание «Шинели». — Ты такой милый, когда не смотришь на меня свысока и не разговариваешь, будто я просто пыль. Теперь ты выслушаешь меня... В это время взорвется аэропорт в Йокогаме.