4.2 - О времена, о нервы! Часть 2
13 июля 2023 г., 11:15
О времена, о нервы! Часть 2
— Ага, явилась, не запылилась! Тебя нонче не докричишься, неужто так крепко спалось? — насмешливо с наскоку насела на Эжен экономка. — В нашей деревне с тебя бы эту франковскую спесь быстро сбили, до первых петухов уже бы все дела переделала надвое. Дария уже не в первой отчитывала молодую горничную, примеряя для неё роли крестьянской жизни, с которой сама то рассталась с десяток лет тому назад. Экономка по-матерински любила своих подопечных, радела за их здоровье и достаток, следила, чтобы никто не обижал и не приставал к молодым горничным (хотя, признаться откровенно, здесь таился и расчётливо-дальновидный взор - если кто из прислуги понесёт, придётся заметно хлопотать), но Эжен доставалось всегда - не то Дария завидовала её беззаботному южному детству, не то не понимала её французских манер, но так уж было с самого первого появления Евгеши в доме графини.**************************
Года с три назад холодной поздней осенью 1848 года на пороге усадьбы впервые, держа в руках скромную поклажу, появилась эта милая с точёной фигурой и испуганными зелеными глазами девчушка лет 13 и, еле сдерживая слёзы, на смеси французского и неуверенного русского поведала свою историю графине. Родилась Эжен Лермо́нт в середине апреля (или в день каштана, в самый разгар жерминаля, месяца лугов, если следовать уже не столь немногочисленным приверженцам республиканского календаря) в небольшой деревне Сен-Купавн, неподалеку от Тулона, у самого подножия горы Фарон, где Средиземное море тихо и неспешно омывает каменные скалы и белёсые песчаные берега ныне Второй Французской республики. Отец Эжен - Луи-Пьер Лермо́нт, окситанец, был офицером Великой армии, на момент рождения девочки отставным майором 9-ого шеволежер-уланского полка 3-ей бригады легкой кавалерии, участвовал в Наполеоновских войнах от Битвы под Ульмом и до самого Парижского мира 1814 года, а после второго отречения генерала Бонапарта ушёл в отставку, получив жалованье за выслугу и награды. Мать же девушки - Лизавета, была родом из Гродненской губернии, и в Отечественную войну влюбилась в тогда ещё молодого капитана полка, когда бригада французов квартировалась в её родной деревушке Гли́нянки близь Кобрина. После разгрома французов Луи-Пьер был тяжело ранен, а Лизавета, спрятав его в доме сердобольной матушки, выходила и сберегла капитана, а когда тот в составе уже отступающей армии Наполеона покидал Россию, сбежала с ним, и после отставки Лермонта они поженились в церкви Святого Людовика в Тулоне в 1815 году. Жизнь родителей Эжен была тихой и размеренной, отец с матерью занялись выращиванием винограда и винным делом, продавая красное в Тулоне и в местные харчевни, и приезжим торговцам. Жалованье отставного капитана позволяло не думать о невзгодах и спокойно плести семейное гнездышко, для которого нужны были только маленькие птенцы. Первенец, старший брат Эжен появился в семье Лермонт в 1819 году. Здоровый голубоглазый малыш был назван Александром, во всём был похож на своего отца и впоследствии, по его стопам поступил в 1836 году на службу в Национальную гвардию Луи-Филиппа I. Второй ребёнок - Людовика Лермонт, рождённая на исходе 1823 года, кучерявая улыбчивая малышка, погибла в раннем возрасте, утонув в Средиземном море вместе с тремя детьми во время внезапно разыгравшегося шторма, столь нетипичного для спокойных гаваней Вара и Йерских островов. Наконец, в 1834 году, спустя два года после смерти Людовики, на свет появилась Эжен, темноволосая зеленоглазая девочка, ставшая отрадой для стареющего отца. Эжен росла в необычно тихой и спокойной любящей семье, отец и мать души не чаяли в ребёнке, окружая её заботой и теплой родительской любовью. С ранних лет Эжен росла любознательной и активной - любила гулять по песчаному пляжу, отыскивая крупные ракушки или играть с соседскими ребятишками в прятки средь виноградников отца. В 8 лет девочку отдали в общую школу комунны, где ей предстояло изучать вместе с письмом, чтением и арифметикой, также историю, географию, естествознание, основы физики и химии и даже получать уроки гимнастики. В 1847 году Александр, старший брат Эжен, получивший к тому времени чин лейтенанта, будучи адъютантом генерала дивизии, в связи с нарастанием народных настроений против Луи-Филиппа I, призвал отца, имеющего опыт военных дел, вступить офицером в Национальную гвардию для защиты Июльской монархии от посягательств оппозиции. Опасения по поводу волнений оказались не напрасны - уже через год произошла очередная революция во Франции, а во время февральской стрельбы на бульваре Капуцинок был убит выстрелом в лицо Александр и тяжело ранен в грудь Луи-Пьер Лермонт. Вернувшийся в марте с телом погибшего сына в родной Сен-Купавн Луи-Пьер не дожил два дня до 14-ых именин Эжен и умер в возрасте 60 лет 10 апреля 1848 года. Последние его слова жене и дочери были: "Adieu mes filles chéries...". Похоронив и оплакав супруга, Лизавета Лермонт впала в тяжелую меланхолию и мало выходила из своих комнат, рыдая и проводя время с мемуарами мужа - хозяйство мелело, кончались деньги, а неурожай того же года поставил семью Лермо́нтов в столь затруднительное положение, что было принято решение продать усадебку и виноградные поля и возвратиться на историческую родину. Эжен очень тяжело восприняла эти новости и сопротивлялась переезду из приветливой, знакомой и уютной обстановки Лазурного берега с тёплым бризом и мягким солнцем в неизведанную холодную Российскую империю, но, видя, насколько и матери тяжело далось это решение, дала себе слово во всём поддерживать её и надеяться на лучшее. Все эти годы Лизавета мало поддерживала переписку с родными - на отправленные матери и сестре письма о свадьбе с французским офицером, о рождении Александра и о появлении на свет Людовики ответы из России так и не пришли, а Лизавете только оставалось гадать - то ли уездный почтмейстер путал адреса, то ли Тайная полиция изымала переписку, то ли родные до сих пор были обижены её скоропалительным побегом с любимым. Отправив перед долгой дорогой ещё одно письмо в Корбинский уезд, Лизавета продала за несколько тысяч франков небольшое имение с виноградниками немецкому барону, задумавшему построить к виноградникам виллу для летних сезонов, оплатила долги мужа и сына, собрала остатки сохранившихся украшений и платьев и вместе с дочерью в сентябре 1848 года направилась в Россию. Из Тулона на дилижансе они добрались до Марселя с его шумными улицами, пьяными портовыми рабочими и конными трамвайчиками. Оттуда из порта на набережной Фратерните с бульвара Ла-Канабьер они сели на большой пароход, который почти через месяц должен был доставить их в Сплит, один из крупнейших портов Далмации и всей Австрийской Империи. Эжен с матерью безболезненно сносили морское путешествие, небольшая каюта их была уютной, а воздух из крохотного окна всегда дарил свежий морской бриз. В редкие остановки в портах они выбирались с судна, покупали местные фрукты и выпечку, прогуливались и рассматривали достопримечательности - так было в Генуе, затем Неаполе и наконец, сицилийском Палермо. После того, как пароход обогнул западную часть Апеннин, предстоял долгий переход лишь с короткими остановками в небольших портах. Высадившись в Сплите, Лизавета с дочерью на дилижансах и перекладных отправились сначала в Загреб, затем в Вену, после в Кошицы. Из Кошиц следовало двигаться в Западную Галичину, где в то время буйными вспышками разгорались революционные восстания, и Лермонты собравшись с духом, решили ехать через неспокойный австрийский Львов, откуда рукой было подать до границы с Российской империей у города Броды. Въехав в город, Эжен буквально почувствовала царившее напряжение - на улицах Львова было пусто, некоторые окна - заколочены, другие - разбиты; деревянные баррикады, собранные на площадях и бульварах вызывали жуткий страх, как предвестник бури, что вот-вот разверзнется вокруг. Неуместно улыбчивый кучер с картавостью в голосе заверял Лизавету, что нет ничего страшного, и "это всё мигная демонстгація", а стычки между правительственными войсками и польской национальной гвардией редки и не опасны. Но, проехав ещё версту по городу, пассажиры заслышали крики явно недовольной толпы. — Кажися, у ратуши собрание какое... — уже не улыбаясь испуганно отметил извозчик. — Выворачивай, окольно уйдем! — резко раздалось от усатого мужчины в повозке. — Ежели мы сейчас... Договорить он не успел - раздался жуткий артиллерийский грохот не то пушки, не то мортиры, испуганно взревели лошади, а небо, ещё минуту назад спокойное и безмятежное озарилось красным - впереди занимался пожар. Толпа вдалеке недовольно загудела, повсюду звучали крики и плач, а пассажиры повозки испуганно озирались по сторонам. Вновь прозвучал гул пушечного выстрела, а вслед за ним и раздались звуки занимавшейся стрельбы. Наконец, извозчик, очнувшийся от оцепенения, резко дёрнул поводья вправо и по широким переулкам погнал лошадей прочь от центра. Эжен, сидевшая ближе к козлам и смотревшая на дорогу, перепугалась до смерти, рванула к матери и, сжав её руку, уткнулась носом в плечо. — Maman, j'ai peur! Cela finira-t-il bientôt? — спросила девочка на французском. Мама не ответила и Эжен нетерпеливо отстранилась от плеча и собиралась было повторить вопрос. — Maman... Лизавета, бледная, с остекленевшими глазами смотрела на своё левое предплечье, откуда торчал обломок деревянной доски, пробивший плоть руки и вонзившийся в горло женщине. Эжен истошно завопила и тучная женщина напротив, увидев увечья Лизаветы спешно начала закрывать рану тканью, приговаривая, что всё будет хорошо. Усатый мужчина, велевший кучеру поворачивать громко крикнул в сторону козел, что нужно гнать в городскую больницу, показывая пальцем в сторону большого белого здания, как вдруг в это самое здание ворвался со свистом ревущий снаряд, хлопнули стеклянные окна, а из дверей повалил народ. Кучер помчал в сторону Золочева, где была небольшая больница и частный лазарет, но добраться до него живой Лизавете уже не повезло. Вдова Лермонт скончалась от потери крови в обшарпанной повозке, оставив рыдающую Эжен совсем одну в этом большом и незнакомом ей мире. Похоронив мать в Золочеве, заплатив обменянными матерью гульденами гробовщику, девочка, казалось, повзрослевшая в мгновение на десяток лет, договорилась на почтамте за остатки австрийской валюты добраться с почтовым дилижансом до Луцка. Сложив нехитрую поклажу и устроившись между рядами сложенных конвертов и свёртков, Эжен уснула в Австрийской империи, а проснулась уже в Российской. С трудом объяснив пограничной службе в Радивилове, что едет она в Гродненскую губернию к родственникам, показав документы, которая мать выписывала из посольства России в Париже для каждого ребёнка ещё при рождении, младшая дочь Луи-Пьера Лермонт получила от инспектора по-отечески добрую улыбку и указания точного и короткого при том маршрута до Корбина - через Дубно, Луцк, Ковель и Ратно. Эжен накрепко запомнила странные на говор названия и повторяла их в голове и сто вёрст до Луцка и, сменив там почтовый дилижанс на гужевую повозку, сто с половиной вёрст до Ратно. В Ратно девушка пересела на диковинный для этих мест четырёхместный тарантас, и, уплатив ямщику серебряной серьгой матери, вечером добралась наконец до Глинянок, где, пусть и с трудом от непонимания языка, нашла вскоре двор, на котором девичья фамилия Лизаветы была знакома хозяйке. И когда Эжен уже чуть не засветилась от счастья, из речи женщины она разобрала уже слишком горько знакомое ей слово: "умерла" и мир снова померк, потух и разбился как стеклянный шар. — Ну-ну, не смей плакать. Ты что ли Лизкина дочерь? Так бабка твоя давно уж померла, старая совсем стала. — нарочито спокойно продолжила хозяйка, увидев поникшие плечи девушки. — Ты бы к тётке своей поезжала, авось, она тебя на постой да прокорм возьмёт, коли толк от тебя будет. — Мои тётя? Где мне есть ехать? — снова родилась из пепла наивно-детская надежда Эжен. — Да уж недалече, пешком пройтися можно. По проселочной прямо до Тевли, а тама большая усадьба, её не пропустишь. Тётка твоя Дунька там у графа экономкой служит уж лет пятнадцать, поди не прогонит. — размеренно ответила женщина, показывая рукой направление. Затем хозяйка велела Эжен подождать, сходила в дом и вернулась с кувшином молока и краюхой хлеба. В животе у Лермонт предательски заурчало, последний раз она завтракала рано утром в Луцке, да потом в тарантасе ямщик угостил её яблоком, поэтому пробормотав по привычке "merci pour tout" Эжен наскоро расправилась с угощением и, ещё раз сердечно поблагодарив добрую женщину, выдвинулась в путь. Идти оказалось и правда недолго, спустя час и двадцать минут девочка была у ворот громадной усадьбы с большим домом, часовней справа и несколькими аккуратными постройками чуть подальше, отделенных усадебным парком и раскинутым садом вишен, яблок, груш и прочих фруктов и ягод. Смеркалось, начинал мелко накрапывать неприятный ноябрьский дождь и Эжен вдруг стало очень страшно, а что, если её прогонят или вовсе не пустят на порог. Залаяла собака у ворот и девочка заплакала от незнакомого для себя ощущения пустоты, ненужности и потерянности. Из маленькой пристройки вышел одетый в серое пальто грузный слуга, недобро поглядывая на незванную гостью, но, получив от неё одно лишь еле выдавленное из-под слёз "тётя Дуняша", вмиг сжалобился и пустил Эжен в заднюю прихожую, послав за графиней и экономкой. Лермонт не ведала, что слуга думал было, что племянница Дуни пришла проститься со своей теткой - два дня назад Дуняша внезапно тяжело заболела горлом, три часа промучилась в постели, ожидая лекаря, да вдруг вскочила, перестала дышать и слегла белая как мел замертво. В этот самый момент и встретились впервые теперь уже новая экономка Дария, для которой Дуня была второй матерью, оберегавшей, заботившейся и обучившей её всему, и Эжен, для которой тётка была второй матерью только по крови. Пока Дария пыталась вытянуть из девушки что-то кроме "тётя Дуня" и непонятного ей "maman est morte, je n'ai nulle part où aller", спустилась графиня и распорядилась всем расположиться в буфетной, где радивая горничная уже приготавливала вечерний чай. Все уселись за небольшой полукруглый стол, и Эжен стала аккуратно рассматривать людей вокруг: графиня, высокая и статная женщина с длинными смоляными волосами, одетая в простой бирюзовый враппер и изящные спальные туфли, буквально излучала добросердечие и отзывчивость; экономка, тонкая и миниатюрная, совсем ещё юная девушка, облаченная в строгое черное платье с белым воротником, с миниатюрными круглыми очками на переносице и тугим хвостом на светло-русой голове, напротив, казалась чресчур строгой; мальчик лет 10, старавшийся держаться ближе к графине, в лёгком костюме из парусины и кожаных сапожках любопытно изучал гостью. Подали на стол. За чаепитием с мягкими пряниками и клубничным вареньем, с перерывами на небольшие истерики Эжен и уточняющие вопросы от графини, французская гостья поведала о своей семье и нелегком путешествии в Россию, от почти круизного парохода в Италии до смерти матери в австрийской Галиции. Сидевшая рядом с Эжен экономка с недоверием смотрел на девочку, иностранным языкам она не была обучена, и знала лишь нескольких простых предложений, так что переводил для неё брат графини Денис, поправляемый изредка старшей сестрой. После того, как француженка закончила свой рассказ и вытащила из сумок все материальные подтверждения своих слов - мышиного цвета паспорта, измятые билеты на пароход и дилижанс, письмо от мэра комунны Толун и маленькую австрийскую справку о захоронении матери с имперским гербом, воцарилось недолгое, но гнетущее молчание, лишь мальчик за столом беззаботно продолжал болтать ногой, ожидая продолжения разговора. — Что же, твоя история полна печали и горести, дитя, — наконец, начала графиня Вишневская осторожно. — И всё же, плохие вести на этом не кончаются: твоя тётка Дуня скончалась в начале недели, на завтра будет погребение. Она служила в нашей семье уже более двадцати лет - посудомойкой, кухаркой, затем экономкой, ещё при моём отце... — запнулась женщина. — Царствие ему небесное, царствие ей небесное... Уже потом, после отпевания и погребения Дуняши, при разборе вещей в комнате покойницы, были найдены и письма от Лизаветы и исписанные, но так и не отправленные черновики ответов сестре от Дуни, в которых та сетовала на перипетии судьбы, обвиняла сестру в малодушии и скорой кончине их матушки, но в конце всех листов неизменно шли жирно-обведенные "люблю тебя, надѣюсь на скорую встрѣчу". Графиня приняла Эжен на службу личной горничной, выделив ей комнату на втором этаже, ближе к своей спальне, поручив всем помогать девочке и наставлять её в работе. А новоиспеченная горничная прониклась добротой графини и в знак признательности добросовестно и честно старалась выполнять свою работу, скоро сошлась с прислугой (только по-прежнему дивилась неприветливой Дарии и потому побаивалась строгую экономку). Так потёк за месяцем-месяц, и уже скоро почти три года как Эжен Лермонт служит в доме графини - занимается уборкой хозяйских спален, одеждой и исподним Вишневской, помогает с утренним туалетом, исполняет личные приказы, водится с Денисом, обучая его вместе с учителями и гувернантками тому, что получила в школе во Франции, помогает на приёмах и изредка сопровождает графиню до Бреста и Кобрина.**************************
И вот, стоя сейчас перед недовольной экономкой, Эжен не могла сдержать улыбки - сегодня она снова увидит Кирилла Алексеевича - и хорошее её настроение, кажется, даже передалось немного Дарии, потому как та смягчилась, сменила недовольную насмешку на озорной прищур и спросила: — А ну как ты ночно не спала, голубка? Графиня рассердится, если узнает, — пожурила она девушку. — Беги нарви листов смородины и мяты для утреннего чаю, а потом выгладь серый сертук графини, да бордовое платье, грелку я уже сготовила. — Не сертук, а редингот, Дарьюшка, plouc, — беззлобно, шутливо улыбаясь с милыми ямочками на лице, проговорила Эжен и бегом побежала исполнять указания экономки. "Сегодня определенно будет замечательный день, это точно", — с этими мыслями Эжен бежала в сад от заворчавшей о непослушании Дарии. Солнце медленно поднималось над имением Вишневских.
