Любовь ли

— Добрых суток, господин Аказа. Тихий и хриплый от болезни голос спокойно приветствует вошедшего, пока сам его обладатель стоит посреди комнаты, крепко сжимая в ножнах катану. Взгляда мальчишка не поднимает, знает, что Аказу бесит его страх, потому большие и яркие глаза с ужасом устремлены в пол, а в мыслях уже быстро–быстро перебирает все то, что должен сказать и сделать, чтобы не злить демона. — Как твои успехи, Сенджуро? Голос Третьей Луны вновь обманчиво–ласковый и звучит где-то позади, по нему напряженный Ренгоку и определяет, что Аказа подошёл к его небольшому рабочему столу — значит демон будет проверять задания. — Что сегодня мне покажешь? — Я... Тяжёлый кашель эхом разносится по комнате и Сенджуро криво горбится, пытаясь унять приступ. Горло нещадно жжет и болит, но господин Аказа не привык долго ждать ответа, потому вымученно Сенджуро старается проговорить как можно чётче. — Я, кх, работал над ошибками и тренировал дыхание. Все задания, что вы мне давали, кх, я выполнил. Кисти и листочки на столе. Такой учитель, как Аказа, быстро учит говорить по делу и без лишних слов, хваля лишь за результаты и наказывая за их отсутствие. Татуированная рука непринуждённо хватает листки и подойдя к Ренгоку, Аказа принялся проверять задания, стоя прямо перед задыхающийся ребенком. Все что связанно с письмом, заучиванием и логическим мышлением Сенджуро справляется на отлично и Аказа ни разу не смог придраться к нему, как бы не старался. А демон старался. Даже очень. Потому что подозрительно, что длинный текст с заумными словами, Ренгоку запоминает идеально и быстро. — Смотрю, ты и в правду учишься на ходу, — довольно улыбаясь, демон с наслаждением листал страницы, любуясь правильными ответами и идеально–ровным почерком. Сенджуро хоть и умный, а писал на удивление коряво, иногда так, что и прочесть было нельзя, что бесило Луну до жути. Потому, для младшего Ренгоку, Аказе приходилось давать уроки чистописания лично и пару занятий для него видно хватило, чтобы не повторять пройденный материал. — Меня не было ровно сутки, а твои буквы уже элегантны, молодец–молод...Опять рисуешь на оборотах! Холодная ладонь больно бьёт по щеке оставляя алый отпечаток пальцев и Сенджуро чуть не упав, вовремя ловит равновесие. Тело уже не слушается волю и он начинает крупно дрожать, прокручивая заранее заготовленную речь. Мальчишке хочется плакать, ведь он не успевает даже закрываться от лёгких ударов, слишком медленный, потому ладонь рефлекторно тянется к больной щеке, чтобы убаюкать ее, хоть как-то облегчить боль. — Больно тебе что ли?! — Нет–нет! — негромко чеканит Сенджуро и тут же обхватывает ладонями ножны, — Простите, меня, Господин...мне...я...я...рисовал наклон катаны, чтобы лучше... — Не ври! Я по твоему слепой! — голос демона раздраженный и Сенджуро вновь ждёт с минуты на минуту нового удара. Он не врал, говоря, что рисовал катану, но искренне надеялся, что демон не заметит маленьких аккуратных птичек, нарисованных на другой стороне листа. Сенджуро устал дни напролёт тренироваться, да заучивать книги, его душа изнывала без общения и нескончаемо одинакового времени. Ничего кроме просторного помещения, катаны, стола, стула, кровати и книг не было в его тюрьме и он находил развлечения как мог. — Простите меня, господин... — Снова мне врешь! Ты тратил свое время на всякую ерунду вместо того, чтобы тренироваться! — Я... — И как тогда ты станешь мечником? Сколько мне ещё тебя бить, чтобы ты хоть чему–то выучился?! Когда будет результат?! — Я н–н–не надо пожалуйста, мой клинок ещё не поменял цвет... Последнее он сболтнул зря. Сенджуро вскоре это и сам понял, до побеления в пальцах сжимая катану и прижав ее к груди, весь сжался. — Извините, я не это имел в в... Тяжелый кулак ровно приземляется на макушку, заставляя осесть на колени и крепко стиснуть зубы в лёгком порыве кашля. Резко стало плохо, зрение перестало фокусироваться, ловя всё в пятнах, а он сам старался подавить тошноту, чтобы вновь ни чего не испортить. Больно! Очень больно! Нельзя показывать боли, иначе демон снова ударит! Аказа не любит, когда Сенджуро плачет и от этого бьет его сильнее не жалея. — Снова врешь, Сенджуро!? — мальчик слышит уже не привычное раздражение в голосе, а рык и все нутро в страхе сжимается. Сердце, кажется пропустило удар, — Что, значит, клинок должен поменять цвет!? Ренгоку весь мелко дрожа аккуратно садится на колени, кладя катану ровно перед собой, под ноги Луны и подавляя новую волну паники, честно отвечает, стараясь не дрожать голосом. — В зави–и–симости от определённого уровня навыка фехтования–я, клинок Солнца меня–я–ет свой цвет под особенности владельца, е–е–сли... Дальше говорить было невозможно, Сенджуро знал, что за следующий отрывок его снова побьют, но уже так легко за сокрытие правды он не отделается. — Что "если"? —...если...если уровень фехтования средний или превышает стандартный. Вмиг, демон хватает сидящего на полу Сенджуро за шею, поднимая на уровень своих глаз, сжимая листы в другой рукой. Вспышка гнева затмила здравый смысл и Аказа больно сжимая шею ребенка, душит его, кричит, обзывает жалким и срывает злость, все таки выкинув мятые листы и заезжая по лицу Ренгоку кулаком, наслаждаясь капающей из его носа кровью и разбитой губой. Сенджуро уже ничего не видит, кроме темноты, но отчаянно пытается сопротивляться, слабыми руками стремясь разжать темные пальцы на шее, но Третья Высшая даже не заметил отчаянных попыток, вновь и вновь ударяя. "Пожалуйста хватит! Я умоляю вас, прекратите!" — И ты молчал, отброс! Я знал, что ты тот ещё выродок, но чтоб настолько! Какой же ты оказывается бесполезный и жалкий Ренгоку! Самому не противно позорить такую великую фамилию!? Кёджуро её оправдал, воистину достойный был противник, а ты только орудовать метлой умеешь!? Мусор! Ненавижу слабаков! "Умоляю прекратите! Я все сделаю! Пожалуйста хватит!" — мысли загнанной птицей трепыхались в сознании, кислорода не хватало, заставляя биться в агонии и из последних сил Ренгоку пытался разжать смертельную хватку Луны. Боль от ударов отрезвляла, но глаза уже ничего не видели и он бился в судорогах, хрипя. До того рокового дня, как его похитили из поместья, Сенджуро и не задумывался о том, чтобы продолжать тренировки. Смерть брата сильно подкосила его, ради него он старался, равнялся на него, но ни талантом, ни боевым духом он не обладал. Всего этого он был от природы лишён, а после похорон, стал только ухаживать за домом, пока его не возьмут на работу — это было единственное, чем он мог помочь отцу. А последние слова брата были, о том чтобы Сенджуро шел путем, которым захочет и быть мечником он не хотел, понимая, что со своими умениями будет лишь позорить честь брата и семьи. Татуированные пальцы нехотя разжались и тело мальчика падает на пол, прямо в ноги демону разбивая колени и стирая ладони в кровь. Лёгкие в бешеном ритме принялись качать воздух, заставляя кашлять и одновременно жадно вдыхать кислород, от чего Ренгоку издавал непонятные звуки, словно начинал вновь задыхаться. Мне больно и страшно, братец! Кёджуро всегда был его защитой, поддержкой, опорой в этой жизни. Он был единственный, кто верил в него и был готов принять его любое решение и жизненный путь. Брат был единственный, кто не упрекал его за слезы и слабость. Слезы, которые иногда было очень сложно сдерживать. Сенджуро до сих пор помнит его добрую улыбку и тёплые объятия с которыми он его успокаивал, давая выплакаться от очередной тяжелой отцовской фразы. — Опять ноешь!? Сенджуро отрицательно помотал головой, часто дыша, а сам в противоречие опустил голову вниз, до крови прикусывая разбитую губу, чтобы не позволить солёным каплями упасть на деревянный пол. Нельзя плакать! У демона слишком хороший слух, чтобы даже тихо всхлипнуть. Нельзя ныть при Аказе, иначе он снова получит. Ребра до сих пор ныли и жутко опухли с прошлого избиения, поэтому повторения очень не хотелось. Надо подождать, переждать, когда демон уйдёт и можно будет вдоволь нареветься. Выплакать всю боль. Выплакать моральную боль, ибо без слов демона, маленький Ренгоку знал, что он большая ошибка, позор своей семьи, сам себя за это ненавидит, за то что прерывает многовековое, почетаемое ремесло их семьи. Брат же в него верил, надеялся, что он сможет овладеть хотя бы базовыми знаниями дыхания, но Сенджуро его подвёл. Не оправдал ожиданий, а слова демона бьют по больному в душу, не щадя. Может это его личное наказание, за то что опустил руки и прерывает их ремесло? Сам виноват, что оказался таким слабым и не смог дать отпор демону! Ему хочется плакать от агонии, больных чувств, не хотелось умирать, не хотелось чувствовать боли. Это все превратилось в сплошной ад! Он уже так давно не видел солнца, что кажется, даже начал забывать, что оно умеет тепло греть, помня, лишь о ярком свете и дневной красоте. Потому что в подвале всегда холодно, а одежды кроме той, что на нем была в день похищения у него больше и нет. Аказу совершенно не заботят его проблемы. Благо хорошее одеяло и высокая кровать позволяли сохранять тепло, если с головой завернуться и сидя греться в нем. Но все чаще Сенджуро вспоминал моменты, когда мог окунуться в горячие объятия брата и ничего не бояться. — Сенджуро Ренгоку, скажи мне, ты самоубийца? И Ренгоку отрицательно мотает головой. На разговоры нет сил, иначе он точно разревётся и все старания коту под хвост. — Тогда почему у тебя, потомственного наследника дыхания пламени, кровного брата Кёджуро, нет ни единого результата? У тебя только хорошо получается исписывать бумагу умными словами и ныть! Как тебе это поможет в сражении со мной? Сенджуро молчал не зная, что ответить. Какой бы ответ ни был, он все равно не устроит Аказу. Но демон упорно ждёт и он с трудом сглотнув, все же решает ответить. В любом случае ему снова придётся получить побои или демон его всё-таки убьет, так лучше на этот раз что–нибудь сказать, чем отмалчиваться. — Вы–ы ошиблись во мне...я–я слабый мечник, — горькие крупные слезы беззвучно стекают по разбитому лицу, смешиваясь с кровью на щеках и громко капают на пол, быстро впитываясь в доски. Сенджуро в панике торопится их вытереть с избитых и опухающих щек, но как бы не старался, дорожки не становятся меньше, а соленые слезы все–таки капают на пол, заставляя сердце биться быстрее, вводя мальчишку в отчаяние. — ...очень слабый...мне–е не дано таланта, как брату...или владеть боевым духом, чтоб быть истребителем. Про–о–стите меня, господин Аказа, но я не смог оправдать ожидания семьи и ваших тоже не смогу. И накрыв голову руками, он зажмуривает глаза в ожидании очередного удара. Скорее всего смертельного, потому что демон ненавидит, когда он так говорит. Потому что Третья Высшая поставил на него слишком высокую ставку, а его слова бьют по демонической самооценке похлеще любых кат. Но ничего не происходит. Совсем. И это заставляя испугаться еще сильнее и не скрывать крупной дрожи в теле. Да, уже ничего не скрывать: ни стук зубов; ни боли на лице; ни того, что он боится поднять головы и увидеть там свой самый большой кошмар — холодный взгляд Аказы. Этот взгляд страшнее любой ярости, взгляд того, что этой ночью, он снова не будет спать, умоляя остановиться и не трогать его, ибо ему будет так больно, что ни одни тренировки не сравняться с гневом Третьей Высшей. Он означает, что Аказа видит в нем Кёджуро и хочет, чтобы Сенджуро соответствовал образу покойного брата. — Умо–о–ляю, господин Аказа, пожалуйста...ребра и рука ещё не зажили, я не смогу поднять катану...я бесполезен для вас. Уб–е–е–й–те меня. Сенджуро не верил, что его слова вразумят Аказу, но почему–то так становилось легче. Он хоть что-то пытается сделать, он честно признался. — Почему ты опять завязал этот уродский хвост? — голос демона ровный и спокойный, словно темное небо без звёзд, — Что я тебе говорил насчёт волос? И сердце все таки пропустило удар. Волосы! Точно! Аказа с первого дня его пребывания здесь, требовал, чтобы Сенджуро больше никогда не завязывал высокий хвост, а как Кёджуро носил распущенные с маленьким хвостиком на затылке. — Простите, господин...мне было неудобно, — приглушенно оправдывается мальчик, забыв перевезать волосы перед приходом демона, — Они мешаются при... — Что за бред! Татуированные пальцы больно хватают его за пышный хвостик и не обращая внимания на умоляющие просьбы отпустить, как паршивого щенка, Аказа тащит мальчишку к кровати. "Это конец! Это конец! Нет! Пожалуйста!" — Простите! Я исправлюсь, господин Аказа, я обещаю не забывать! Умоляю, простите! Бросив Ренгоку на скрипучую кровать и встав напротив, демон с отвращением наблюдает, как весь побитый, Сенджуро до боли жмется к стене, не поднимая виноватых глаз и тихо–тихо молится. Слезы застыли в воспаленых глазах, но уже не стекали по щекам, как раньше. Молодец. Держится. Слезы, это–то, чем Сенджуро удивил его в первый же день нахождения здесь, когда демон просто от души наорал на него узнав, что он ни разу не держал в руках настоящую катану. Слезы, это то что бесит в Ренгоку больше всего. Слезы — это слабость, потому Аказа с удовольствием выбивает их из него, чтобы он стал сильнее. — Твоему брату они не мешали даже во время сражения со мной, хватит снова врать! А Сенджуро хочется во все горло кричать, что он не Кёджуро, он не такой же сильный и отважный, что он другой! Но оправдываться бесполезно, злой Аказа редко слушает, что ему говорят, даже если и по делу, а за такие высказывания, Третья Луна уже пару раз выворачивал ему запястья и плечи, а потом больно вправлял обратно, приказав не издавать и писка. С чем Сенджуро, конечно, не справлялся. — Я бы очень хотел оправдать ваши ожидания, господин, — пищит Ренгоку, на мгновение подняв испуганный взгляд на демона, но в туже секунду опускает обратно, снова дрожа. Демон необычайно спокоен. Это плохо! Очень плохо! Так плохо, что лучше умереть! — Я слишком слабый...пожалуйста, убейте меня и прервите свои мучения. — Сенджуро, понимание того, что ты ничтожество, уже поднимает тебя в моих глазах. Но ты мальчик умный и очень выносливый, так что эту ночь ты точно оправдаешь. — Нет, — одними губами прошептал Ренгоку, обнимая себе за плечи и следя за тем, как демон снимает жилетку, аккуратно вешая её на спинку стула, — Нет, это же неправда, неправда... — Раздевайся. И Ренгоку, что есть мочи соскакивает с кровати, бежит к двери, про себя молясь, в слепой надежде успеть. Демон её не закрывает, когда приходит к нему, но попыток сбежать при нём, Сенджуро еще ни разу не предпринимал. — Идиот! Вмиг, Третья Луна оказывается перед самой дверью, чем очень страшит, и так запуганного Сенджуро, который понятия не имел, что делать дальше, потихоньку отходя назад. Слезы от страха и отчаяния хлынули с такой силой, что мигом огибая лицо, начали капать на пол, но Ренгоку из последних сил старается не удариться в истерику, контролируя сознания. — Пожалуйста, не надо! — рыдая, тарраторил мальчишка не отводя взгляда с сжатых в кулак ладоней и быстро отходя назад, — Я все освою! Все выучу! Господин Аказа, прошу вас! Не трогайте меня, умоляю! Демон резко, с рыком, хватает Сенджуро за грудки и насильно тащит к кровати, разрывая белую рубашку и оголяя плечи. Все попытки высвободиться и сопротивляться, не приводили ни к чему и Сенджуро все–таки ударился в истерику, не разбирая слов, громко крича, прося пощады и пытаясь отбиваться, когда тяжёлый демон навис сверху, срывая резинку с волос. Боль — стала его спутницей на протяжение всего их общения. Боль — это тот инструмент, который использует Аказа, чтобы мотивировать его. Боль — съедала Ренгоку изнутри и смерть уже не кажется такой страшной. Наоборот! Его в светлом мире ждёт матушка и братик, так почему же он её до трясучки боится? — Даю тебе день отдыха, а потом снова тренируйся, — Аказа быстро надевает безрукавку, смотря на избитого, всего в крови с новыми переломами и синяками мальчишку, который кое–как, через очередные слезы и стоны, смог одеться в изорванную одежду. С трудом стоя по среди комнаты, Ренгоку тихо всхлипывает и дрожит, боясь поднять опухшие глаза, — Не смей разочаровать меня, Сенджуро. И хватит ныть! Так и хочется заехать по твоему жалкому лицу! Сенджуро с трудом кивает, еле поднимая избитые руки, чтобы вытереть слезы. Больно. Очень больно. Ему сейчас так больно, что про себя он молился, чтобы демон скорее ушёл и оставил его в покое. — Еду принесу завтра, все равно ты сегодня ничего не делал, — смотря на исписанные листы, что валяются на полу, демон перевёл взгляд обратно на Ренгоку, — Иголку с ниткой тоже принесу завтра. — Из-извините, господин, — робко обращается Сенджуро, не поднимая головы, — Можно, можно мне пож-пожалуйста лекарства. Очень нужны...мне очень бол... — Всё завтра, Сенджуро! — рычит демон вновь раздражаясь, — Научись наконец терпеть боль! Бери пример с Кёджуро! В последний раз смотря на шатающегося Ренгоку, демон выходит, четко проворачивая ключ на два оборота, но Сенджуро все ещё стоит, сдерживаясь. Можно будет расслабиться, лишь когда он услышит удаляющиеся шаги, а шагов как назло не было слышно и Сенджуро начало казаться, что превозмогая адскую боль, он стоит вечность. Но вот он! Звук босых ног! Сенджуро слегка подкосившись, с громкими всхлипами, доковылял до кровати и мыча, а после коротко крикнув от резкой боли, смог лечь на менее больной бок, свернувшись клубочком и кое–как укрывшись одеялом. Больно! Невероятно больно! Все болит! Почему тело может так болеть?! За что ему все этого? Что он натворил? Почему именно ему выпали такие мучения? Но зато теперь можно не сдерживаться и Сенджуро вдоволь истерит, без конца плача и кричит в подушку, кашля, давясь горькими слезами. Больно, очень больно, обидно, страшно! Надежда, что батенька и Мицури ищут его с каждым днем начинает угасать, как свечи в его тюрьме. Здесь нет окон! Нет времени! Пустота! Ничего! Лишь свечи освещают его тюрьму и ему кажется, что он сходит с ума. Внутренние часы сбились, как и режим, демон мог наблюдая, заставлять его тренироваться сутками напролет или в то время, как сам Ренгоку хотел до безумия спать. Аказа приходил в хаотичное время и предугадать, когда он вернётся было очень трудно. Лишь слыша тихие шаги, Сенджуро мог сказать, что через пять минут будет поворачиваться замок, а через две — появится сам Третья Высшая. — Прости, брат! — немного успокоившись, Сенджуро начинает разговаривать сам с собой, чтобы убивающая тишина не казалась такой страшной, — Я позор, пятно в нашей истории! Простите меня матушка! Прошу вас, заберите меня к себе, прекратите мои страдания. Я так устал... И он начинает реветь, снова пачкая подушку слезами. — Я очень хочу домой–й! Жаль, но отчаянный крик мальчика так и не был услышан.