Больше, чем

      Каждый из них был чем-то большим. Они были больше обычных «чудиков», которых в них видели все вокруг — были и исключения в этих «все», но это мизерная редкость среди серого и безликого большинства. Для «всех» они были двумя странными, словно не от мира сего парнями: что Тсукаса, в глазах других являющийся эгоистом с раздутым самомнением, думающий исключительно о своей мечте «стать мировой звездой»; что Руи, вызывающий у остальных некое отторжение к его интересами в робототехнике, разговорам о театре, а также к его идеям, по которым никто не стеснялся хлёстко пройтись: «Ты что, это же опасно! Совсем спятил?» Окружающие видели лишь обёртку, красивый фантик ярких речей и образов, скрывающий горькую начинку: горечь боли, тягостной меланхолии, которую невозможно перебить никакой сладостью — та только станет ей подобна: невыносимо горькой и противной.       Такими были, есть и будут Тсукаса и Руи — горькой шоколадной конфетой, завёрнутой в фольгу с красивой наружностью.       Но это ведь всё неправда. Они никогда не были «чудиками», не были «странными». Они были больше, чем все эти ярлыки, которое окружение умело клеило на них, рисовало всеми кистями и красками маски, приторные образы — настолько карикатурные, что непонятно, как этот спектакль ещё не рухнул. Удивительно, что они вообще остались в здравом уме: каждый день делать вид, что всё в порядке, что вся та дрянь, огромным камнем давящим на сердце, всего лишь причина недосыпания или банальной нехватки витаминов — чёртовы овощи — требовала непомерной стойкости и нежелания принимать собственные чувства.       Легче ведь похоронить свои страхи глубоко в себе, да? Легче ведь проглатывать горечь и натягивать улыбку, чтобы Саки не расстраивалась, пока белые стены больничной палаты сдавливают парню лёгкие и его измученное опечаленным личиком его сестры «я». Легче ведь закрыться от внешнего мира, погрузиться в долгий полёт фантазии на автопилоте в своём сознании, давясь горечью и всё глубже уходя в тёмные глубины одиночества.       Но это не выход, и они это прекрасно знали. Каждый из них понимал, что весь этот спектакль долго не протянет: что однажды режиссёр иссякнет, декорации рухнут цветными картонками на пол, а актёр на сцене взорвётся, подобно рождению новой звезды, а после навсегда потухнет фитилём старой свечки. И опуститься занавес, и не будет больше аплодисментов, заливного смеха и улыбок, которые они мечтали подарить всему миру, а в первую очередь тем, кого любили больше всего на свете.       Хотелось подарить улыбки сестре, Тое, родителям: показать им такой спектакль, чтобы дыхание спирало, чтобы как тогда, в детстве! Хотелось подарить улыбки Нене, Мизуки: рассказать им такую идею, чтобы обе заворожённо смотрели на парня, чтобы его слова огромными мазками кисти рисовали на полотне их воображения! Хотелось, чтобы целый мир взорвался фейерверком счастья, чтобы звёзды в небе сияли ярче всего на свете, чтобы сама Вселенная расхохоталась и улыбнулась метеоритами и звёздной пылью!       И тогда, стоя в центре всего этого безобразия, они, наверное, смогли бы наконец улыбнуться и сами: по-настоящему, во все тридцать два коренных зуба, чтобы уж «все» точно смогли увидеть их — настоящих их.       Чтобы «все» наконец увидели в них нечто большее, чем просто пару «чудиков.» Чтобы «все» наконец развернули красивый фантик, выкинули его в мусорку и проглотили горькую конфету, смакуя привкус шоколада. Чтобы «все» наконец-то поняли их, увидели нутро, почувствовали, из чего же состоят эти «странные.» Отбросили ко всем чертям предрассудки, сняли глупые ярлыки и посмотрели правде в глаза.       Увидели истину: что Тсукаса — заботливый старший брат, верный друг, отзывчивый и отдающий каждую клеточку своего «я» тем, кого тот действительно любит; что его мечта больше, чем просто «раздутое эго и желание славы.» Увидели, что Руи — такой же, как все: любящий своих друзей, своё дело, преданный своим идеалам и мечтам, а также мечтам и идеалам его близких. И когда бы «все» увидели их настоящих… Интересно, а что бы вообще было?       Их мнение изменится? Оставим это на совесть читателю.              Но не это важно. Важно то, что друг для друга они были куда больше, чем просто режиссёр и актёр. Больше, чем друзья из параллельных классов. Они были больше всего в этом мире — слов не подобрать, чтобы описать их «больше, чем!» Они были словно части одного и того же — в разных пропорциях, конечно же, каждый со своими примесями и чем-то ещё. Каждый из них был особенной личностью, но в тоже время такой похожей на вторую: похожий горьким привкусом одиночества на языке, в едва заметной грустью в глазах, в отчаянной попытке мир заставить улыбнуться.       И они пытались. Каждый, скрепя зубами и ломая грифель карандаша один за другим, записывали идеи, сценарии, до боли в суставах репетировали — и всё ради того, чтобы увидеть улыбки других. Увидеть улыбки друг друга. Увидеть счастье в апельсиновых глазах, слиться в едином порыве адреналина, пока аплодисменты стихают, а свет прожекторов слепит обоих.              Они были больше, чем пара «чудиков», и они это знали.