Мама, смотри! Море!

Целуй меня в глаза, волна, я безраздельно твой. Я вырвусь из глазниц твоих солëною слезой, костьми я лягу поперëк горла оси земной, и сердце я пришью своë к скульптуре ледяной. Я вырвусь, чтобы умереть на гребне урагана, в четвëртой камере запрусь у сердца океана. Усну на простыне морской, впитавшей тень тумана. Я не хочу, чтоб заросла на теле моëм рана. Мне горло растопи, волна, я безрассудно твой. Так тесно в теле мертвеца, и мой скелет — пустой. Когда с волнами сросся я, то стал самим собой. На пену белую ложусь неровной полосой. …Такая много лет назад меня пронзила насквозь, и моë сердце на ветру послушно разорвалось. Теперь на дне проливов я грызу морскую завязь. Скорей бы в сон навеки лечь, в своих пороках каясь. В объятьях раствори, волна, я необъятно твой. Покрыт не краской я, увы, а безграничной тьмой. Художник кисточкой меня оставил под скалой. Морской ревун, что в волнах скрыт! Прошу тебя, не пой! …И против бури и ветров шагаю неустанно. Людская чешуя моя жалка и бездыханна. Тону в подножии горы, святого великана. И небо с морем разделит телесная мембрана. Не рви же мне лицо, волна! Я безгранично твой. Замру я у глазниц твоих просохшею слезой, костьми ложусь я поперëк спины оси земной, и лëгкие свои прибью к скульптуре водяной. Тону я, чтобы воскресать на гребне урагана, в предсердии я не запрусь у сердца океана. Усну на простыне морской, впитавшей лик тумана. Я так хочу, чтоб заросла на сердце моëм рана.