Мама, смотри! Море!

Твоë сердце, набитое морем, знает лишь звук шагов по воде. И тебя, голубую, как ветер, я пытаюсь найти на холсте. Ты гуляешь по кромке прибоя и уснëшь на китовом хребте. Ты не знаешь, как ты одинока; я не знал о твоей пустоте. Ты — никто. Лишь отчаянный призрак, талый дым и растопленный снег. Мне твоë, увы, имя мерещится в бесконечных рядах картотек. Ты не спишь ведь на дне океана? Как печально, что я — человек. На волнах я бесславно погибну. Моë тело не сыщут вовек. Твоя юбка — прозрачней медузы, твоя кожа — мембрана с волны. Твоë сердце опаснее шторма, а в глазах запутались сны. Я — свободен. Играю устало колыбельную третьей струны. Я — актëр с утонувших подмостков, ты — актриса своей глубины. Что свело нас с тобою, не помню. Но я, кажется, проклял тот день. На мой дом от панической бури спадала лазурная тень; ты влетела в мой скромный домишко, наступив на пустую ступень, и от солнца, от соли, от бури в вазе сгинула моя сирень. Что тебе был простой человечек? Ты была в совершенстве вольна.Почему же осталась со мной ты, хоть душа твоя — в море волна? Лишь со мной осознанье настало, что всё время была ты одна. И душа моя, что и тело, разрушали до самого дна. Отпусти. Не держу тебя больше, призрак с умершего маяка. Моя одержимость тобою не стоила даже стишка. И теперь по закатному небу проползут грозовые войска. И твой образ покажется странным, холодней моего сквозняка. …Моë сердце, набитое ветром, слышит лишь шаги по земле. Силуэт твой, прозрачный, как небо, не хочу отыскать и во мгле. Ты гуляла по линии моря и спала на акульем хребте. Ты узнала, как ты одинока; я узнал о своей пустоте. Я — никто. Лишь горячечный образ, я — костëр и разбитый ковчег. Не твоë, увы, имя мерещится в однотипных рядах картотек. Ты не спишь там, на дне океана? Как прекрасно, что я — человек. На волнах я бесславно погиб бы. Моë тело не сыщут вовек.