Волчья кисточка

Кацуки не нужно иметь тонкое чувство прекрасного. Ведь оно есть у Денки. Там где высокомерный засранец Бакуго воротит свой бестолковый нос, ворчит уходит, едва Изуку завершает набросок, Каминари видит таинство. Таинство страсти. Горячей, невысказанной. Любви к красоте чужого тела и лица. Кацуки не видит, не придает этому значения. Не умеет читать в полутонах и просто считает деньги в конверте. Денки знает, что Кацуки отвратительный натурщик. Ведь если бы он хоть раз взглянул на несколько полотен, узнал бы себя во множестве безымянных лиц. Пусть не похожие прямо, герои несут в себе его образ частичками пыли. Искрами перца. Здесь — высокая женщина бросает на зрителя свой надменный, прищуренный взгляд. Одновременно и Императрица и Судья. Мадонна без младенца. Осуждает. Сушит. А здесь изображён любовник, охваченный рассветными лучами в ворохе сбитых одеял. Лица не видно, оно и не нужно. Небрежная, свободная поза говорит красноречивей всяких слов. Покрытый старыми шрамами, но свободный для нового. Святой блуд, который стыдно марать руками. А здесь — жемчужина коллекции. Ночная пустыня, освещенная тусклым лунным светом. По серому песку вдаль бредет большой, белый волк. Почему волк? Почему пустыня? Почему такая тусклая работа привлекает больше внимания, чем красочные богемные полотна? Изуку касается сухой краски кончиками пальцев и улыбается столь мечтательно, что Каминари становится жаль. Музой этого человека стал его сухой, равнодушный к искусству друг. «Я видел это чудовище во снах», признается художник тайно, за чашкой зеленого чая. Галерея Изуку — это десятки лиц его друга, скрытые за сотнями образов и непохожих фигур. Галерея Изуку — есть гимн одного мужчины. Есть песнь человеческой страсти, любви, нежности, обожания и скорби. Скорби о том, кто никогда не поймет язык, на котором ты признаешься ему в бесконечной и светлой привязанности. Изуку ловит его в моментах. Подвисает, наливая в кружку апельсиновый энергетик. Кацуки знает этот взгляд наизусть. Его глаза мутнеют, когда очередная идея для картины посещает кудрявую голову. Это безумно-бездумно раздражает. Раздражает, когда даже неадекватный и темный от желания, он смотрит на тебя как на полотно. Касается нежно, трепетно, словно боится. Боится погладить, поцарапать, укусить. Боится, что Бакуго вдруг оживет, ведь с настоящими людьми до чертиков страшно. О нет, гребаный задрот. Я далеко не одна из твоих идиотских картинок. Я не полотно, я не лист, я не плоскость. Я не играю с глубиной и погружением, я и есть бездна в которую запросто могу утянуть. Мои руки — вполне себе настоящие, объемные. Мне нравится сжимать твою шею до хрипоты. Нравится как на выставке ты прячешь синяки за модным красным шарфом. Улыбаешься критикам так невинно что хочется рычать. Твой голос слегка посипывает, и это единственная вещь которой я улыбаюсь. Ведь за красоту надо платить, верно? И ты никогда не скупишься на чек натурой. Руки, пальцы на моих бедрах. Сжимают и мнут джинсу. Я знаю — у тебя позорно крепкий стояк на мой хуй в твоей бесстыжей глотке. Бесишь. Настолько, что тонкая ручка бокала в моей руке готова треснуть. С раздражением сую её разносчику, скидываю с плеча крепкую ладонь Каминари. — Как тебе выставка? — Как обычно. Ему не нравится как Деку отвлекается, задумавшись об очередном своём говняном шедевре. Когда говорит о ком-то еще, кроме него. Когда окружен критиками и неловко им улыбается. Бакуго быстро уводит его в сторону. Шлепает по щеке, заставляет фокусироваться. О нет, смотри сюда! Смотри на меня, Изуку. Тебе же так нравится это тело, так почему ты избегаешь его? Почему я должен хватать тебя за подбородок, заставлять смотреть мне в глаза? Я — не дурацкая картина, Деку. Я — живой.