Волчья кисточка

Кацуки не любил искусство. Полутона и недосказанности вызывали в нём только глухое, пыльное раздражение. Он ненавидел экскурсии в школе, в университете. Монотонные речи искусствоведа набрасывали на плечи невидимую, но тяжеленную вуаль сонливости. Порой, сбросить ее было еще тяжелее, чем бетонный кирпич на цепи с шеи. От Мидории Изуку избавиться было сложнее, чем от кирпича. Кацуки знает, потому что уже разок валялся и в багажнике, и в лесной могиле. Это всё — физическое. Это можно сжать руками, и снять с себя, как ошейник с собаки. Бешенная псина. Да? Брошенная. — Ты восхитительный, Каччан. Но чертов Деку повесил на него терновый венец своего восхищения, который даже снять не получается. Исколов все пальцы о попытки, Кацуки почти смирился. Кривил нос, курил во время позирования. Изуку ворчит: краски не терпят дыма. Кацуки насрать. Он встанет со своего помоста, нарушая драпировку ткани на коленях. Смажет золотой глиттер на руках и бедрах. Ничего страшного. Абсолютно поебать. — Скажи это еще раз. — стряхивает пепел прямо на палитру. Замешивает пальцем алый, карминовый, с этим ебучим пеплом. Замазывает этой дрянью надоедливые веснушки. Чертов Деку без них выглядит инородным. Палец в красном скользит в рот. Мягкие губы расступаются, и слюна почти мгновенно окрашивается красным. Деку выглядит так, словно откашлялся кровью. С бледной кожей это прекрасно сочетается. Кацуки мог бы отдрочить на это зрелище прямо сейчас. Оттянуть щеку в сторону, посмотреть на зубки. Знать что его ебучий художник не скажет ни слова, какую бы хуйню он с ним не творил. Кацуки хмурится. Злится. Резко убирает руку, вытирает о чужую футболку. — Повторяй. — Ты восхитителен, Каччан. Неопределенный хмык был ответом. Если бы твою творческую, блять, натуру, все устраивало, то не рвало бы от антидепрессантов. Кацуки тогда с отвращением ушел на кухню, торопливо накинув рубашку на плечи. Изуку рвало прямо на белую постель. Выворачивало кислотой. На это дерьмо смотреть нет никакого желания. На голодный желудок таблетки не пьют. Но этот придурок, похоже, жрет свои же краски и чужую, блять, похвалу. Изуку тошнит каждый день. Рвет одновременно и ужином, завтраком, и новыми идеями. Гений, талант, ебанутый. Кацуки злится. Позирует, отворачивается, чтобы не смотреть, и делает еще одну затяжку. А потом пихает наличные в кожанку, делает последнюю затяжку и предлагает напоследок: — Поебемся? Кацуки не носил карточек. Не заводил счетов. Но больше налички он любил тело. Расплачивался натурой за натуру, сбрасывал мерзкие баночки нейролептиков с чужой тумбы, пока стаскивал с него штаны. Кацуки ненавидел искусство. Тогда что он забыл здесь? В его объятиях.