я найду тебя, ягодка

/ … are you shining just for me?* Вообразите себе территорию дачных участков из вашего детства. Вспомните разные заборы, заросшие травой, безымянные ручьи и деревья, неровные дорожки и укромные места, которых вы насчитывали с каждым разом всё больше. Здесь и начнётся погружение в историю Хёнджина и Феликса, которые тогда ещё могли друг друга потрогать. На улице дождь. Хёнджин никогда не принимал его в той степени восхищения, что показывал всем своим видом лучик Феликс. Это, пожалуй, одно из немногих различий между этими двумя. Капли падали на большие зелёные листья, шумя тепло и непринуждённо, а воздух казался душным, но удивительно приятным. Мальчишки гуляли за руку и ловили ресницами тяжелые слёзки уставшей природы. Феликс вёл с присущей ему уверенностью куда-то вдоль заборов, особенно у деревьев, названия которых никто не знал, но их листья были крупными и прочными. Хёнджин не чувствовал никакого кричащего запаха любви и ромашек. Он вообще мало что чувствовал, пока это ощущал его возлюбленный. Юный Феликс местами дрожал от поцелуев, оперевшись о забор, и невозможно чисто улыбался. — Знаешь, Хёнджин. Я не верю, что ты совсем ничего не чувствуешь. Мы с тобой гуляем, и гуляем так громко, что наша с тобой любовь вопит от присутствия! Ты притворяешься? — Ни капли не притворяюсь, я действительно не слышу твоих криков любви и ромашек. — Врёшь! — Никак не вру. — Значит плохо слушаешь! Ты почему не стараешься? Смотри, вот! Слышишь? — Феликс оторвал маленький цветочек лекарственной ромашки — она и правда лечила. — Я хочу слушать только тебя и твой смех. Мне не нужны ромашки, а крик их тем более. Феликс неравнодушно рассмеялся и обвил плечи Хёнджина своими руками: — Ты моя главная любовь. Последовал быстрый поцелуй. Хёнджин, будучи крайне редко азартным человеком, вдруг встретил куст малины, торчащий из забора каких-то, видимо, живущих по соседству людей: — Возьмём? А потом вырастим свою малину и сделаем много варенья. Ты будешь болеть, а я буду тебя поить сладким чаем, хочешь? — Я буду болеть только ради этого. Смотри, видишь большую ягодку? Можно я её возьму? — Конечно, она же не наша. Давай наберём побольше и никогда не вернёмся сюда? — Такая сладкая! — Феликс вовсю любовался фактурными листьями и постепенно съедал по ягодке, пока не пришлось лезть вглубь. Послышался символ всего живого — шелест, а за ним и голос. Может, Хёнджину и показалось, но пора было завязывать с обворовыванием чужих кустов. — Бежим! Мальчики пропрыгали ещё километр и остановились. Дождь уже закончился, а редкие лучики освещали веснушки Феликса и следы чужих губ на лице Хёнджина. На его щеках поселились красные пятна. Их создатель улыбался такими же яркими губами своему возлюбленному, доедая последние ягоды малины. — Давай, я ещё поцелую? Снимай рубашку. — Только тише, — Феликс обычно целовал слишком громко, чтобы разбудить улыбку Хёнджина и заставить того смеяться. — Никого нет, нам не помешают! Давай мне свою руку! А лучше ногу. Лучше всё сразу, ты весь мой. — Раз ты так хочешь, то дерзай. Но только не забудь, что ты и мой тоже, — Хёнджин совсем не мрачный, он просто боится светить ярче, чем его птенчик. Феликс зацеловывал горячо, игриво и щекотно. Он безумно обожал это дело, а Хёнджин разделял его любовь и помогал ей раскрыться. Они, конечно, любят целоваться, но ещё больше они любят друг друга. Феликс постепенно опускал любимого ближе к земле, чтобы тому было удобнее и приятнее. Он умудрялся скакать как воробушек губами по телу Хёнджина: так же быстро и непредсказуемо. Мальчишки лежали под крохотным деревом (конечно, оно не было маленьким для них, но каким юным оно было для своих сородичей), на них падала тень, но ступни постепенно нагревались от вышедшего солнца. Феликс о чём-то бурчал и всматривался в колени Хёнджина, бессмысленно ощупывая их со всех сторон. — Я тебя безумно люблю. — Джинни, а я-то как сильно тебя обожаю. Ты так часто мне это говоришь! Я же и так вижу, что ты меня любишь. Если бы не любил, не давал бы себя целовать так много, — Феликс улыбнулся всеми зубами и засверкал цветочным силуэтом. — А я и не перестану говорить. Хочу тебя бесконечно обнимать и бесконечно рассказывать, как без ума от тебя. — А я хочу бесконечно целовать твою шею! — Целуй! — Хёнджин провел ладонью по щекам Феликса, остановился на подбородке, оставив только указательный палец, посмотрел на любимого сверху вниз, отпустил руку и сладко улыбнулся напоследок. Он прикрыл глаза и насладился мягкими поцелуями, расползавшимся по всей шее и добиравшимся до губ. Воздуха не хватало. Феликс незаметно перешел с ласки на щекотку и пьяно засмеялся. Хёнджин вздрогнул от неожиданности, взглянул на руки, быстро двигающиеся по его животу, и попытался убрать их как можно быстрее: — А-а-а! Хватит, Феликс! — прокричал он, смеясь, словно в последний раз. Хотя последний раз ещё наступит. — Это чтобы ты не спал. — А я и не сплю. Смотри, какой красивый жук, — на дереве гордо сидел жучок, похожий на бронзовку: весь тёмно-зелёный, отливающий в миллионы разных оттенков. — Страшный такой. Возьмём его? — Пусть тут живет. Я видел похожего в книжке. — А мне почитаешь эту книжку? — Феликс забыл, что в мягкой траве живности может быть ещё больше, чем на дереве, сел и скрестил ноги. Хёнджин поднялся и разместился прямо напротив Феликса в такой же позе. — Там надо скорее смотреть, чем читать, — юные читатели приближались друг к другу всё ближе и ближе, пока не соприкоснулись лбами. — А «Алису в Стране чудес»? Мы почитаем её? — Снова? Mon cher*, давай лучше что-то новое, — тереться лбами и носиками, оказывается, безумно приятно, не стоит об этом забывать. — А потом испечём печенье! И нарвём цветов у соседей! А малину? Возьмём ещё малину? — Феликс мечтательно мелькал оксфордами и полосатыми носками. Снова полил незаметный дождик. Ребята шли за ручку, Феликс успел подцепить рыжего котёнка, прозвав его Маленьким Фейерверком эмоций. Хёнджину от любящей бабушки достался участок с крошечным домом. В нём идеально уместились две душонки. Если бы существовала песня «Sway»*, то они бы, безусловно, танцевали под неё на кухне. Пока что пришлось довольствоваться «Сказками Венского леса» и «Les amants de Paris»* — Феликс считал, что последнюю песню написали про них. У него, признаться честно, было довольно много творческих знакомых: — Мой друг написал красивую песню. Там про город и звёзды. Просил передать тебе, — оторвал Феликс уставшими от разговоров губами, растворяя мёд в чае. — Мне? Почему мне? — Говорит, эта песня как мы, — немеющие руки с покусанными ногтями еле держали чашку. — Дашь прочесть? Можем под яблоней, — хрупкие зубы Хёнджина ныли, но лицо его было подозрительно спокойным. Света в комнате было неприлично мало, тем более для одиннадцати вечера. Дом звучал лесом спокойствию Феликса. Повсюду разбросаны раскраски, из-под горы шёлковых рубашек виднеется спинка стула. Кухня украшена тонной цветных (в основном зеленых) полотенец, скомканных Феликсом и брошенных в его собственном порядке. На кровати ребята умещались еле-еле, а пока на ней не было места сну и непристойностям (время не позволяло, было уж слишком светло), Хёнджин выкидывал на старое покрывало тонны писем: раскрытых, недописанных, разорванных, любовных и государственных. — Извини! Я задумался. Не хочу под яблоню, я здесь из кармана высуну и покажу тебе, — Феликс действительно пытался думать уставшей головой. Ребята переместились со стола на кровать. Пришлось снова убрать драгоценные письма. — Это сколько текст путешествовал у тебя в кармане? — Машина Чана, поезд и небольшая прогулка. Он мне ещё спел её! На английском, представляешь! Ты поймёшь меня? — Если переведёшь, — Хёнджин слабо улыбнулся и взял Феликса за руку. У обоих ребят глаза горели чайными свечками. — Вот, Джинни, смотри! Он сказал, что думал о нас, когда писал эту строку, — Феликс уселся рядом и робко ткнул в измазанную чернилами бумагу: возле этой строки виднелся отпечаток. Похоже, Чан слишком увлёкся, — «I felt it from the first embrace I shared with you». Понял? Это означает «Я почувствовал это с первым объятьем, что подарил тебе». Я приукрасил немного, ты не против? — Но ведь там так написано, да? А это что означает? Почему тут сердце? Неужели так трудно было написать на французском? — влюблённый Хёнджин прилип к Феликсу, иногда вечером у обоих резко появляются силы придумывать новые этюды. На слове «love» вместо буквы «o» красовалось сердце. — Чан спел мне эту строчку. Так красиво! «It’s love. Yes, all we’re looking for is love from someone else»* — Феликс напевал с бесконечной нежностью и ожиданием, а затем заметил стопку, которую сам же перекладывал раз за раз — А давай разрисуем твои старые письма? — Давай! Я буду цветы рисовать, а ты? — Человечков! А нарисуешь мне ромашку? — масляной пастели, конечно, дома не было, но и любой карандаш вывел бы подходящий рисунок. Феликс отбрасывал письма, пока не нашёл идеальное. Его совсем не интересовал текст и конверт, главным было то, что оно бы идеально подошло для памятного рисунка. А вот Хёнджин вспомнил ту бумагу, свой старый почерк и почему-то оставшийся след от слёз. Это было письмо, которое он писал очень давно: мальчики тогда не могли увидеться и старались помнить друг друга через чернильные буквы. То письмо не дошло и вернулось к отправителю спустя несколько дней, хотя Хёнджин старался над ним полчаса, не отрываясь от кружки чая и крохотного леденца: «Привет, Феликс. Прости, я действительно стараюсь. Мне тяжело, безумно тяжело без тебя. Я готов извиняться каждую секунду. Мама просила передать тебе апельсин. Куда я его отправлю? Я посажу своё дерево, будем есть апельсины каждый день. Честно, я забываю твои глаза и твои жёлтые волосы. У тебя есть дома тёплые носки? Я больше не умею представлять, как трогаю твою руку. Ты снова уезжаешь в Бристоль? Приезжай поскорее! Я драматизирую и боюсь. Je t’aime.*» В углу листка был нарисован крошечный цветок ромашки. Это было последнее письмо перед их встречей. Феликс случайно прочёл его в первый же день, как приехал жить к Хёнджину, и дорисовал в углу ещё одну ромашку, немного поменьше. Первое письмо, что получил Феликс, ему вручили прямо перед отъездом в период первой встречи мальчишек. На нём красивым почерком было выведено лишь «Bon Voyage»*. Это всё, что успел написать Хёнджин перед разлукой. Мальчики усердно вырисовывали цветы и человечков. Хёнджин выводил плавные линии, а Феликс предпочитал штрихи и нередко проводил одинаковые линии на одном и том же месте. Письмо, наполненное скрытой печалью, превратилось в красочную и живую картинку. Таких картинок у Хёнджина была тонна, они хранились в шкафу между книгами, прочитанными сотни раз. Некоторые из них были на английском: их привёз Феликс, а остальные были в основном позаимствованы у бывших друзей. «Я обязательно верну!» — не верьте этим словам. Каждый подобный день мальчишки заканчивали одинаково — в обнимку, забыв о том, что постель нужно разложить. Хёнджин никогда не забывал чистить зубы перед сном, а вот Феликса приходилось уговаривать. Он старался не тратить время на «ненужные дела», пока можно провести время с любимым: на самом деле он просто ужасно не любил жгучую пасту. Но у обоих было интересное занятие: засовывать левую руку под рубашку любимого и долго гладить нежный торс, постепенно засыпая. Мальчики старались проводить каждую секунду с пользой, отражая её на фотоплёнку, старались запомнить друг друга, чтобы потом не скучать. Но у них не получилось.