я найду тебя, ягодка

/ … Если вселенная бесконечна действительно, значит есть куча копий нашей планеты. Где-то сейчас происходят те же события, копия меня пишет копию песни этой. ©️ И.А. Алексеев (Noize MC) Моя любимая, нескончаемая осень и девять душащих месяцев, обволакивающих плод наслаждения. Время, когда можно выдохнуть и забыть: летом приходится красиво наряжаться, а зимой радоваться снегу. Моя маленькая плюшевая кошечка покачивалась то ли от нервов, то ли от крайней неодушевлённости. Она ждала дверь, открывающуюся громко-громко, ждала меня в разноцветных пальто, ждала Минхо с пакетами одного и того же выражения лица и тоненького спрятанного в глубине чека с надписью «умиротворение». Моя бедная маленькая Киса выжидала. Особенно ночь, когда про неё вспоминали. И одновременно не любила. К ней постоянно наведывались цветы. Мои цветы: цветы, предназначенные мальчику из сна. И мягкая игрушка, и живой, хоть и не менее мягкий Минхо, не понимали. Пока что еще даже не задумываются, а потом будут даже не понимать. Но пусть сейчас они поспят. Пока осень, им можно. Мы едем после учёбы поесть в заведение, где мно-о-огое началось. Чудесное место с чудесной курочкой и не менее чудесными хот-догами. Чудо-кафе. Минхо сидел, уткнувшись в телефон: вероятно, общался с Джисоном. А я смиренно лежал на его плече. Такое тёплое и приятное. Ничьё плечо не было таким удобным, хоть и спина болела до невозможности. Вдох потока мыслей — выдох их рассеивания. — Ты что-то сказал? — Нет В моей голове прокрутились вопросы и непонимания. Что я буду делать, если Минхо скажет «я выбрал Джисона, переезжаю к нему, поэтому мы больше не будем целоваться и держаться за руки». Но всё равно я был занят теплотой Котёнка: было настолько приятно, что я закрывал глаза от умиротворения. Приехали, дошли. Я взял незаменимую классику — курочку. А Минхо решил удивить меня: ванильный молочный коктейль. — Мы же покатаемся ночью на машине? — Давай я сначала права получу, а потом уже покатаемся. — А почему молочный коктейль? — Милкшейк. Милкшейк. — Так почему? — А почему нет. Он вкусный. Люблю тебя до невозможности. — И я тебя люблю. Ты будешь ещё что-нибудь? — Нет. … тишина … Такая сложная, такая громкая и долгая, что тошно (и десять секунд могут шагать часами) Фу! Я, пожалуй, продолжу говорить: — Давай ещё болтать. Мне так нравится. — Да, и мне тоже. Знаешь, я недавно ехал домой, и автобуса всё не было и не было, я уж думал пешком идти. А потом там такой маленький идёт, такой крохотный, на поводочке… — …Щеночек? — Сам ты щеночек. Это котёнок был. И я смотрю, а хозяйка такая вся статная, стоит, смотрит. А я пялю и пялю. Можно попробовать? , — Да, бывает. Минхо любит подворовывать у меня курочку , — М-м-м… вкусно. Ой. А там такой ма-а-аленький, такой серебряный. Думаю, зовут, наверное, Лютик. Он мне крохотный салют напомнил. Салют —> Лют(ик). Ну логично ведь. И смотрит котёнок этот, ко мне подходит и так тихо-тихо: мя-я-я. Можно ещё? , — очень любит. Почти так же, как я его. Но я всё равно сильнее. , — А мне эта женщина говорит: «Сильвер зовут.» Я и думаю: «Ну конечно Сильвер, какой же Лютик, сам я Лютик.» Он такой серебряный, такой драгоценный и маленький. — …Лютик. , — Я улыбался и улавливал каждую частичку буковки Котёнка. А «милкшейк» тем временем закончился ещё на слове «автобус». Впрочем, как и моя курица, съеденная двумя кошачьими мордами. , — А автобус-то что? — Последний автобус ушёл, ещё когда я в центре был. Пешком идти пришлось. Такой красивый был котик… — И зачем я тут курочку заказал, если ты всё равно ничего дельного не съел? Нечестно получается. — Ой, да что нам это честно, тю. Пойдем? Мы решили заглянуть в чудесную кондитерскую, где много чая, мороженого, и … — Боже мой, сырники в форме сердечка!! , — Они так меня поразили. — Классные. Возьмём такие? — А мороженое? — И мороженое тоже. — Так у нас деньги закончатся. — Мне кажется, они у нас и так уже закончились. , — Минхо поцеловал меня в щёку и улыбнулся. И мы снова принялись сидеть. Вокруг нас, а особенно вокруг Котёнка летали светлячки и пылинки. Был бы Минхо действительно котиком, он любил бы шнурочки. И когда Котёнок сказал «… сам я Лютик.», он был чертовки прав. Настоящий Лютик. — Лютик, настоящий Лютик. — Кто? — Ты , — я рассмеялся и увидел улыбку на мордочке котёнка Лютика. Сырники заканчивались И мороженое тоже. В этом кафе столько разных вкусов, что задаешься вопросом, как они вообще смогли столько придумать. Минхо был здесь уже раз двести, а я от силы четыре: причём впервые я здесь очутился, когда познакомился с его мамой, а он — с моей. Помнится, мы одним весенним днём, когда уже палило солнце, но ходить в футболках никто не осмеливался, поехали в то самое чудо-кафе. И это тот день, когда мно-о-огое началось. Наши мамы казались такими разными: К удивлению, мама Котёнка очень общительная. Но выглядит она как самая настоящая гордая кошка, в отличие от милого и любящего шипеть Минхо. А вот моя мама была, конечно, рада знакомству, но не так, как я бы хотел. Не знаю, как описать мою маму, спрошу об этом как-нибудь у Минхо. В моих мечтах они дружат, вместе ходят в бары и часто разговаривают по телефону. Смешной день. Мы потом ехали, впервые держась за руку, и Котёнок сладко спал всю поездку домой. О, а ещё мы в тот день так красиво сфотографировались, что это до сих пор моё любимое фото. Думаю, нужно будет нарисовать его. — Всё, потратили весь семейный бюджет и ушли ни с чем , — я пытался пошутить в свойственной манере. — Ну и ладно, нам можно. Сегодня такая хорошая погода, что прощается всё. Прощай, ресторанчик! — Ты зачем с ним попрощался? Мы же ещё пойдем туда. Или нет? — А вдруг не пойдем. — А надо, чтобы пошли. Ты же столько раз тут был. И мороженое вкусное такое. — Ради мороженого можно и походить, даже если не хочется. — А тебе не хочется? — Хочется, очень хочется. А вдруг не захочется. Я не могу, этот Джисон!! Он меня достал. Почему-то мне стало очень смешно с резкой темы разговора. Я взял Минхо за руку, и мы продолжили гулять под солнышком по асфальту. Я давно не видел Минхо таким радостным и совсем не молчаливым рядом со мной. Счастию не было ни предела, ни границ. Мы продолжили гулять по станциям и переулкам, из крайности в крайность, по чужим телам и своим. Уже дома, через часа четыре, мы, хоть и дико уставшие и довольные, умудрились найти силы шутить и без умолку болтать. Здесь, дома, вокруг Лютика летали скорее смешинки, чем пылинки, а светлячки были больше похожи на светяшек. А под конец дня, пока из телевизора раздавались звуки какого-то фильма, мультика, или что мы там пытались смотреть, вдруг получился вот такой диалог: — Лютик, я хочу тебя целовать очень много и долго очень. — И я тебя тоже. — Можно? — Можно. И мы целовались, плакали, хохотали; у нас губы распухли от поцелуев.