Актёр? Дизайнер? Натурал?

— Я всегда хотела дочь, с самого детства. И загадывала родить до двадцати пяти. — А после двадцати пяти что случится? — Арс, отвали! Это мечта, а мечты не обсуждаются! Эта фраза и стала решающей для нас с Алёной. Ей было двадцать четыре, мне тридцать один — почему бы не попробовать. Но в феврале 2015, когда Кьяра родилась, я уже вовсю любил Шастуна. Если вам казалось, что геем он стал со мной, то вам казалось. Он был им и при Нине, даже пидором порой, бо́льшим, чем я сам. Хотя Нинку он по-своему любил, конечно, не отнять. Она не делала ему мозги и почти никогда ничего не требовала, в отличие от Ирки. И обладала гордостью и чувством собственного достоинства. Тоже в отличие от Ирки. Но это я вперёд забегаю, хотя уверен, что ещё не раз забегу.

* * *

— Чего ты там уткнулся в свой бук? — недовольно бухтит Матвиенко, по-хозяйки найдя в холодильнике «Бёрн» и пончик. — Друг в кой-то веке в гостях! — Да ты и сам неплохо ориентируешься, Серёнь. Я пишу кое-что. — Что, блять, мемуары? — Удивишься... — Арсений явно не шутит. Серёжа в ахуе. — Не рано ли? Твоя история ещё пишется и будет, дай бог, долго писаться. — Но прошлые-то сорок лет я уже могу начать вспоминать, — мужчина всё же нажимает на «save» и открывает себе пиво. — Сорок? Ты уверен, что до «Импры» и Антохи было хоть что-то, стоящее внимания читателя? — Наверное, ты прав... До Антона точно не было... — А с чего вдруг-то, вообще? — Матвиенко уходит с насмешливого тона. — Да попались недавно слова поклонников, что они никогда не узнают правду, что остаётся только верить своим глазам и шестому чувству. Если я не напишу биографию, конечно. И вот я решил. — Отбитый ты, конечно, дружище. Но пиши, вдруг поможет в чём-то даже, иначе посмотреть на ситуации какие-то, отрефлексировать что-то, мало ли... — Уже думал об этом. Ты там тоже будешь, ты же осознаёшь, Серёнь? — Конечно, я же не последний человек в вашей с Шастом истории, — тот смеётся, запивая донат энергетиком, отчего Арса аж знобит, кажется, у него самого глюкоза подскочила от одного вида этого гастрономического непотребства. — Да-да, и не ври, что книга будет о тебе, о твоём детстве, родителях, театре, карьере. Скажи уж правду, что пишешь гейский фанфик размера макси. Как они это называют, импрореал? Арсений ржёт, мягко и согласно. — Размер макси, жанр слэш, НЦ-21, самый реальный из всех реалов. Но вскользь-то про меня точно что-то да будет. Хотя я не писатель, конечно.

* * *

Влюбился ли я в Шастуна с первого взгляда? Конечно нет! Когда мы познакомились, я счёл его самым бесперспективным из нашей шестёрки, молодым, неопытным и более подходящим на роль детского промоутера. А что, мелкаши любят длинных, смешных, особенно если нацепить яркий парик и красный нос. Но в его близости было комфортно. Сразу было комфортно. Его энергетика была мягкой и дружелюбной, хотя он сам сильно много выёбывался поначалу, пытаясь казаться тем, кем не является. Ну это понятно: самый молодой, который пытается найти и отвоевать место под солнцем. Хотя самым неопытным именно в юморе был как раз я. Меня с лёту покорили скорость реакций этого мальчишки, находчивость, довольно широкий кругозор, а ещё было в нём нечто неуловимое и что я сам себе долго объяснить не мог, но оно примагничивало взгляд к одному Шасту, хотя на сцене могло находиться до пяти человек. Наверное, это были зачатки влюблённости. Но тогда я называл это «работа на контрастах». Воронежские были дерзкими, громкими, любили алкоголь, траву, пошлые разговоры в людных местах и не очень-то старались сплотиться в одну команду. КВН-овский опыт толкал их к достигаторству, даже перед нами, но это прошло буквально через полгода. И вообще, в отрыве от Димки и особенно Андрея со Стасом, Антоха был вполне удобоваримым типо́м. Расспрашивал про театр, про Питер, про Омск и любимые фильмы, но стоило появиться остальным воронежским, как снова начиналось: «эге-гей, я такой мачо, вот это тёлка, да я будущее лицо юмора» и прочая низкопошибная херота. Мы жили поначалу в двух разных квартирах, по территориальному признаку, и я впервые поймал себя на том, что скучаю с Зоханом и Матвиенко. Тогда мы впервые позвали к нам Антона, приманили на вискарик, я раскошелился прям на дорогой, хотя денег у нас тогда водилось не много, прямо скажем. Шаст больше всего из наших спелся сперва с Серёгой. Ну а что, одинаковые шутки неотёсанных грубиянов и сексистов объединяют, как оказалось. Я просто сидел поперёк кресла в дальнем углу гостиной и любовался Антоном. Впервые не восхищался талантом и находчивостью, а прям любовался. Его открытостью и громким искренним смехом, его тактильностью, когда он в порыве хохота валился на плечо или утыкался Матвиенко в загривок, его угловатыми движениями, будто это длинное нелепое тело он получил позавчера и ещё не до конца освоил, его отросшими и начавшими завиваться на кончиках волосами, его точёным носом в противовес моему, вызывающему неизменные издёвки, будто я его сам выбирал, его тонкими руками с изящными запястьями и девчачьими пальцами, которые он прятал за металлоломом. Я сидел там, потягивая по меньшей мере пятый коктейль виски-кола, и позорно влюблялся в парня, младше себя на полпоколения, совершенно из другого теста и с другим фундаментом, с противоположными, кроме юмора, интересами, а о его ориентации я вообще не знал ни-че-го. Антон тогда поднял взгляд, они с Серым сидели на полу с геймпадами, всё ещё смеясь с шутки собеседника, но тут же сглотнул улыбку, сцепился со мной глазами чуть дольше положенного и будто бы всё понял. — Давай тебя теперь обыграю, — улыбнулся, выхватил у Серёжи джойстик и швырнул в меня. Но взгляд опустил первым.

* * *

— Шаст, — Арсений подходит сзади сидящего и ссутулившегося за ежедневником парня, тот тыкает в ближайшие дни, проверяет, что и где запланировано. Потому что всего столько, что уже и не запомнить. Обнимает того под шею, утыкается в макушку и вдыхает. — Я тебя так люблю! — Ты чего это? — лицо Антона, до этого напряжённое, просветляется, он закрывает приложение, пытается достать кончиком носа до другого кончика. — РомантиШное настроение сегодня? — Да просто люблю. И рад, что мы преодолели всё. И остались вместе. — Всё? Думаешь, говна больше не будет? — Главное, чтоб между нами не было. — Ну, это в наших силах хотя бы, — Шастун обвивает за шею, как-то неимоверно вывернув руки, притягивает мужчину ещё ближе, клюёт в губы сперва осторожно, затем захватывает уже целиком нижнюю, после чего присасывается полностью. — Я тебя тоже люблю. — Сильно-сильно? Очень-очень? — Даже больше, чем ты представляешь...

* * *

Но Шаст, как оказалось, ничего не понял в тот вечер. Ну, по крайней мере, башкой. Может, только если жопой. Но его немного понесло: при каждом удобном и неудобном, уместном и неуместном случае он меня подкалывал. По поводу всего, вообще всего. Сибири, Питера, одежды, волос, голоса, походки. Стас и Дрон неизменно ржали, Дима в меньшей степени, но сильно от них не отставал. Но обидеться я не успел по одной простой причине. Это всё, каждый его тычок, каждый укол открыто кричал: ОБРАТИ НА МЕНЯ ВНИМАНИЕ! Ну я и обратил. Одна подъёбка равнялась одному поцелую. В первый раз Шаст, конечно, знатно охуел, я даже подумал было, что всечёт. Но нет, он ответил. Робко, но набирая обороты прям на ходу, как живое олицетворение фразы «аппетит приходит во время еды». Первые секунды даже глаза не закрывал, таращился на меня в упор, губами не шевелил, но и не гнал. А я взял и закрыл глаза, просто ва-банк ещё и руки нежно на щёки и скулы положил, поглаживая большими пальцами. И он ответил, даже язык свой пропихнув вглубь и веки опустив, это я проверил контрольным подглядыванием. Этот пидор быстро просёк систему: чем больше подъёбов в мой адрес, тем более жадные и горячие поцелуи в подсобке он получает. И он пошёл дальше, назвав меня сперва «питерским снобом», а затем «интеллигентным хмырём» на потеху своим землякам. В тот вечер в рестике к нам присоединились ещё двое не самых приятных воронежцев — Журавлёв и Зинченко. Для них мы, питерские, были как неведомые заморские зверюшки. Зохан молча кривился, глядя на них, Матвиенко вписался неплохо, а я старался избегать. Если бы не Антоха, в котором я к тому моменту, началу 2015, утонул по самые яйца, плюнул бы на все потуги в новый формат и популярность и вернулся бы домой к готовящейся рожать жене. Настолько не нравились мне южане, прям агрессивно не нравились. После сноба и хмыря я дрочил Шастуну в грязном сортире, как умалишённый. Вот тут у него не было ни шока, ни ступора, он будто ждал и жаждал этой расплаты за свой несмешной троллинг. — Дааааа, блять... — вырвалось у него почти по-звериному, стоило мне скользнуть под резинку его свободных штанов и накрыть стояк, который только ради меня и поднялся. У меня и самого аж дыхание остановилось от такого запретного ощущения, которое я, казалось, переборол, распробовав женщин. Но нет, это не просто никуда не ушло, оно казалось ещё и самым невероятным и правильным, чёрт его возьми, ощущением. Антоха тогда хотел просто отдаться, насладиться и кончить, поэтому не понимал, почему меня-то так кроет. А я осознавал. Лаская каждый миллиметр его твёрдого и горячего члена, вспоминая, каково это, когда в твою руку начинает выстреливать пульсирующий орган, понимая, что не променяю это ни на что и не хочу, чтобы это заканчивалось. — Арс... — шептал тогда Шаст, закусывая собственные стоны толстовкой с моего плеча и глядя так покорно в глаза, что совсем не сочеталось с его дерзостью при чернозёмцах. Кончил он так обильно, а меня так размотало эмоциями, что угондошили мы всю одежду и вернулись из туалета, спустя довольно долгое время и все мокрые. Но благо, что сопроводил нас недовольными взглядами один Матвиеныч.