Актёр? Дизайнер? Натурал?

— О чём думаешь? — Антон перекатывается с влажной простыни на своего мужчину, убирает со лба его чёлку и бодается, как кот о лицо. — Если честно... о тебе... — Арсений подтягивает его под задницу на себя целиком, целует потный лоб. Они оба только-только отдышались после оргазма, хочется лишь валяться и болтать глупости. — Ещё интереснее. Расскажиии! — Да я чёт... В последнее время много вспоминаю, как мы только начали, как сложно было... Порой казалось, что не выплывем, сдаться хотелось... Иногда такое отчаяние захватывало... Шастун смотрит котёнком, бровки домиком складывает, понимает, помнит, что в большей степени именно он обговнял их первые годы. Если бы не его поганый характер, ведомость за дружками, боязнь самоидентификации и осуждения окружающими, борзость в отношении чужих чувств и слепота в отношении собственных, всё могло бы быть по-другому. — Да ты чего, любимый, я же не к тому, чтобы припомнить тебе что-то, — Арс нежно гладит чуть влажные завитушки на затылке. — Нет? — Нет. Хоть и есть что. — Да много есть... — Но я просто сегодня вспоминал, как первый раз подрочил тебе, что ощутил тогда, какие мысли потом были... И сравнил с тем, что сейчас знаю тебя до волоска, до родинки, до шрамика... — Ты поэт, ёпта, — Антон смеётся, утыкаясь своему мужчине во вспотевшую кожу ключицы. — Люблю тебя. И не вспоминай плохое, прошу!

* * *

Времена тогда стояли сложные. Чуть не написал смутные, хотя это тоже бы подошло. Каждые пятницу, субботу и воскресенье я был в Питере с Алёной, привозил какую-никакую зарплату, выслушивал её неизменное бурчание, что этого мало, что скоро нас станет трое, и вообще я не думаю о будущем, а как какашка плыву по течению, что надо искать работу здесь, нормальную, настоящую, денежную, достойную меня и нашей будущей счастливой семьи. Я кивал, как китайский болванчик и ждал очередного понедельника больше, чем Алёна ждала дочь. Чем занимался в Воронеже Тоха в эти три дня — я никогда не спрашивал, но в первый день после этих коротких разлук мы стабильно целовались, как изголодавшиеся по ласке неандертальцы, то есть первобытно и на животных инстинктах. Потихоньку Шаст стал свыкаться с тем, что у меня тоже член, что это было, любопытство или непреодолимое желание, не знаю. Но через пару недель он сам потянулся к ширинке. Сперва дрочил робко и неумело, через одежду, сжимал чересчур сильно, будто никогда сам не мастурбировал и как с этой штукой обходиться не знал. Но в один из четвергов мы вшестером перебрали на хате воронежских и, естественно, никуда не уехали. Алёнка истерила мне в ухо так, что я сбросил звонок и поставил тел на беззвучный, даже не испытывая чувства вины. А уж когда Шастун с уже обсосанными и обкусанными мною губами буркнул в темноте: «Да, блять, ладно», скатился вниз по моему телу и неожиданно, но желанно заглотил, я осознал, что остаться сегодня с ребятами было охуенным решением. Потом родилась Кьяра. Изменило ли это радостное событие хоть что-то между нами с Шастуном? Нет. Ну разве что он начал дико ревновать, не говорил ни слова, скрывал, как мог, но его лицо всегда было его самым большим врагом. Оно выдавало с потрохами. Когда Алёна звонила, я начал выходить из комнаты, где находился на тот момент Антоха, потому что он от злости становился цвета Гринча, а я терял суть повествования жены, залипая на его красивый рот, на эти поднятые и поджатые в невыплеснутой обиде уголки, на пухлые губы, которые я знал на ощупь и на вкус. Однажды он приехал с Ниной. Не знаю уж, где она жила, по слухам, девушка отказалась останавливаться в «свинарнике с тремя мужланами» (это её цитата), и Стас снял ей номер в гостишке. Но Шаст пропадал целыми днями, показывая ей любимые места Москвы. Позже я нечаянно услышал разговор с Позовым, где тот укорял мелкого товарища в том, что девушка шаталась по столице с подружкой, а не со своим молодым человеком, но это было спустя, наверное, полгода. Тогда я верил, что они уезжают развлекаться вдвоём и уже я кривил губы от накатывающей ненависти, внутри меня горело огнём. В четверг традиционная прощальная попойка. Антон отправил Нину в Воронеж ещё утром, а сейчас напивался до поросячьего визга, я видел, что они снова будут не в состоянии загрузиться на вечерний поезд. Сам выпил только одно пиво. Чего ожидал Шастун, все четыре дня демонстрируя мне, что гетеросексуал да ещё и при девушке — я понял лишь в ту минуту, когда начал собираться на свой рейс. — Ты чего, бля, не останешься? — он был удивлён, возмущён, обижен, но больше расстроен. Хотя эту эмоцию тщательно маскировал под наигранным безразличием, которое у него выходило из рук вон херово. — Нет, конечно, меня семья в Питере ждёт, — я не хотел настолько грубить, но перед глазами всё ещё стояла красивая брюнетка, которая висла на своём парне, а тот, собрав все силы, смотрел лишь на неё, пытаясь не отвлекаться на «коллегу». — Арс... — Антон попытался было пустить в ход то, на что я вёлся всегда — положил ладонь мне на пах и потянулся за поцелуем. — До понедельника! Чего мне стоило отодвинуть мальчишку, обуться и уйти — знаю только я. Я любил его настолько, что мне хотелось кричать об этом, но я не понимал, что нас связывает, есть ли у этого название и хоть какое-то будущее. В поезде я размышлял лишь о том, насколько Шаст был готов в этот вечер перейти грань. Он планомерно доводил меня ревностью четыре дня, а это уже гораздо серьёзнее, чем просто «питерский хмырь», расплата за которого была поцелуем. «Ты же понимаешь, что за такие проделки я выебу тебя в жопу?» Я впервые решился написать ему в законный выходной, раньше мы этим не грешили, ограничиваяся общением в рабочие московские будни, не посягая на досуг друг друга. Но я не выдержал. «Арс, занимайся семьёй, до понедельника!» — гадкий пацан вернул мне мой же укол. В ближайший же понедельник Тоха под каким-то совершенно непродуманным и нелепым предлогом остался у нас, кажется, у него «башка раскалывалась». Захарьин поделился пенталгином и ушёл спать, Серёжка валялся в гостиной в наушниках, а мы вдвоём остались на кухне. Шаст явно чувствовал и желал большего, чем показывал и уж тем более озвучивал, а я всё ещё гонял в голове картинки их счастливых гетеросексуальных объятий с Ниной. — Злишься? — он потягивал чай, в будни мы не наебенивались, смотря исподлобья. Его симплекс-таблица по управлению мной развалилась, дала сбой. И парень не знал, что делать дальше. — На что? — я хотел уже чисто побесить. — На Нинку, видимо, почему на прошлой неделе ничего не было? — слова даются трудно, он рожает их по одному, но рожает. Ответов же хочет. — Ты был занят девушкой. — Арс, какая-то неравная хуйня у нас, у тебя же тоже семь... Но желание так отбивает свой ритм в моих висках, что я не выдерживаю этот спектакль. Люблю же. Хочу до безумия. Так какого хуя? Поднимаю грубо за ворот футболки, тяну к своим губам. Шастун отвечает жадно, не скрывает, как соскучился, даже сдавленные звуки издаёт. Снова чуть жёстче, чем планировал, разворачиваю спиной к себе и прижимаю к кухонной стенке. Соображалка отключена, единственное, чего хочу в ту секунду — его. Стаскиваю штаны с трусами, падая на колени чуть больнее, чем ожидалось, но адреналин нейтрализует боль, развожу руками его тощие ягодицы и приникаю языком. Ни одной мысли о гигиене, куда уж там, когда собственный хуй уже ноет, а перед глазами блики скачут, будто инсульт сейчас разобьёт. — Арс, ты что там... — Антон не успевает возмутиться, как я поднимаюсь, прижимаю его к стене, распластываю по ней практически, всем собой, облизываю два пальца и резко вставляю. — Ты этого добивался всю прошлую неделю, Шаст? Признайся... Мне реально унесло жбан в тот момент. Хорошо, что не было с собой ни гондонов, ни лубриканта, только пальцы и слюна. Тот стонет неприкрыто, мышцы зажимает, я сам понимаю, что сухо и грубо, но остановиться уже не получится. На вопрос не отвечает, но позволяет всему происходить: руками упирается в дурацкие обои с голубыми цветочками, голову откидывает, задницу отклячивает. — Тебе некомфортно? Перестать? — уточняю для проформы, вижу же, что начинает расслабляться, принимать. — Нееееет. В ту знаменательную ночь Антоха узнал, что простата не просто так присутствует в его организме, а кончить иногда можно и без задействования члена. А я — что он горячий, узкий, громкий и охуенный. И что я пиздец насколько влюблён. — Вы ебанулись? — когда я отошёл помыть руки, Серёжа налетел на меня как фурия. — Хорошо, что Зохан спит и храпит, как годзилла, а я — это я, но вы ёбнутые! — Подслушивать неприлично, Серёж. — Так стонать, когда вы не одни — тоже! Снимите, блять, номер в следующий раз. Ещё услышу или не дай боже увижу — вам пизда, ясно? С этого дня у Матвиенко в арсенале появилась подстёбывающая фраза: «это тебе не Шаста на кухне ебать», но естественно, в нашем узком, на двоих, круге. А с Антоном всё вернулось на круги своя: он подначивал и провоцировал, но лайтово, к тяжёлой артиллерии в виде своей девушки не прибегал более. Но и задницу его я после того случая не получал. Целовались как голодные звери, дрочили друг другу как умалишённые, сосали как дорвавшиеся до секса малолетки. И готовились к первому официальному сезону «Импровизации».

* * *

— Как дела у нового Толстого? — Матвиенко обменивается рукопожатиями и лёгкими объятиями с другом, пока Шастуна намертво перехватил Шеминов. Они немного проспали и сильно опоздали сегодня. — До школы хотя бы уже дошёл? — До какой школы? — Ну ты же начал с первых детских воспоминаний или как? Я что-то не то понимаю под автобиографией? — Я начал с тридцати одного, Серёг, — Попов сам над собой смеётся, что он действительно откинул все годы до шоу и Антона, как неинтересные и не заслуживающие внимания. — А, так ты не шутил про фанфик? Я думал, что почитаю, но такое точно нет, — Серёжа кривится, очищая мандаринку. — Да брось. А если вставлю? Что было бы интересно? Про родителей, учёбу? Я первые годы и правда почти не помню, не о чем там писать... Когда подходит Шаст, оба замолкают, тот смотрит подозрительно. — Секреты? — Я не знаю, — Матвиенко ищет ответ у Попова, тот теряется, ему почему-то неловко перед Антоном, будто он глупость какую-то затеял. Хотя сам это глупостью не считает. Пауза затянулась, Сергей не находит ничего лучше, чем ретироваться к Оксане и Димке. Шастун продолжает смотреть на любимого мужчину. — Ты меня пугаешь, Арс. Говори! — Да ты чего? Какое пугаешь? — на Арсения накатывает нежность, неужели его парень до сих пор тревожится и не может до конца расслабиться, боясь подвохов, обманов и потерять то, что они выстроили за все годы. — Тогда говори, я не люблю такое, ты же знаешь. Мы проходили все эти недоговорённости... — Я пишу кое-что. — Не понимаю. — Ну типа биографию, мемуары. Не знаю, допишу ли, выйдет ли вообще что-то цельное и стоящее, но я пытаюсь. — Антон слушает внимательно, ни стёба, ни хохота не следует, можно продолжить. — Серый просто думал, что я начну с детства, с первых воспоминаний, с Сибири и родителей, а я начал с «Импровизации» и тебя. Вот он и издевается теперь, что я пишу фанфик. — Да пошёл он в жопу! А ты реально пишешь про нас? — Шаст сияет, ему эта идея явно зашла. — Пытаюсь, да. — Я смогу это когда-нибудь увидеть? — Думаю, да... — Арс отвечает неуверенно, но лишь потому, что просто в ахуе от того, насколько его мужчина вырос, повзрослел, посерьёзнел. Он прям... Ну, им можно и до́лжно гордиться. А он и гордится. Хочется притянуть к губам и долго-долго шептать: «как же я тебя люблю», но они это делали буквально десять минут назад, продлевая время опоздания, не в силах выйти из машины.

* * *

Первые двенадцать выпусков мы отсняли в сентябре, в феврале они увидели свет. И зрителям сразу бросилось в глаза то, как мы с Антоном близки, хотя мы скрывали, как могли. А могли мы плохо, на красном полу не обходилось без чьего-либо стояка ни разу. Даже отсос впритык перед съёмкой не спасал, мы хотели друг друга постоянно, остро и болезненно. У нас к осени накопилась уже минимальная база каких-то своих жестов и сигналов, что тоже не укрылось от взглядов некоторых внимательных зрителей. Например, играя стриптизёршу всё на том же проклятом красном полу, я зажал голову Шаста ногами, а он привычно похлопал по бедру, мол, переборщил. Стас был не в теме нашей связи и не ожидал шлейфа последствий, поэтому наше взаимодействие на площадке поначалу приводило его в восторг, ничего не резалось. Мы играли влюблённых и женатых, готовящихся к сексу, изменяющих и ревнующих, пары разного пола и одного, обнимались, флиртовали и просто борзели в прайм-тайм на федеральном канале. Если вы считали, что с самого начала у нас была чистая и воздушная любовь, приравненная к святым, то вы заблуждаетесь. Она была тёмная, тягучая, как и следует быть спрятанной за семью замками любви, с самыми низменными плотскими желаниями, которые мы реализовывали в маленьких затхлых и полутёмных помещениях, но в те моменты нам было срать. Меня уносило из мира хомосапиенсов, стоило скользнуть взглядом по Тохиным губам, которые опухали после каждого столкновения со мной, но их обладатель позволял всё, на вопрос: «как ты потом объяснишь?», лишь отмахиваясь: «забей», по его острому носу с пятнышком, которым он тыкался мне в шею или живот, как щенок, ища ласки и близости, по изящным рукам, которые уже и мои тайные и эрогенные места знали наизусть, как и я его. Ниже вообще было запрещено опускать взгляд, если я хотел доиграть сценку. Потому что тогда у Шаста стоял всегда, просто всегда. Ему было двадцать четыре, мы не уставали так, как сейчас, а он дорвался, наконец, до секса, которого всегда жаждал, до секса с мужиком. Он этого, естественно, не озвучивал, даже научился делать морду тяпкой, когда вокруг шутили про пидоров. Либо на меня переводил, либо, что чаще, и сам ржал с видом: «а чё, среди нас же таких нет». Но он не мог не понимать и по-прежнему считать себя гетеро, который просто развлекается и открывает новые грани себя. У Антона всегда так много было спермы, будто он не ебался и не дрочил без меня, терпел и копил. Но я, конечно же, никогда не уточнял про его половую жизнь. Спермы было так много, что мне всегда хотелось собирать её рукой, размазывая по его опадающему стволу, по своему, что неизменно даровало мне почти моментальный оргазм, по его животу, по его губам... И не просто хотелось, я это и делал. — Арс, бля, я не буду это слизывать! — у Шастуна были квадратные глаза и лёгкая паника, когда я впервые обвёл его припухшую нижнюю губу большим пальцем, оставив на ней смачные белёсые капли семени. — Зато я буду... Мне просто рвало крышу каждый чёртов раз наедине с этим мальчиком. Я его желал. Я его любил. А больше меня не интересовало ничего. И это становилось проблемой.

* * *

— Арсений! Почему, ну почему за столько лет вместе Алёна так и не привыкла называть меня Арсом? Что в этом сложного? Меня бесило всё: полярная питерская ночь, постоянный плач дочери, то, что Шастун не пишет, что с парнями мы встретимся только в начале следующего года, что с ролями вообще глухо. И ещё это «Арсений». — Да, Алён? — Давай выползем вечером поесть за пределы квартиры, а то тошно уже в четырёх стенах. Ярку маме завезём. А то никакой личной жизни. Меня аж мурашками с макушки до пят обдало. Я понял, что она намекает на романти́к, на сексуальное продолжение ужина. А я уже так привык к тому, что ребёнок выпивал из неё все соки, она была то уставшая, то простывшая, то грудь болела от молока, то голова от недосыпа. Я отвык от секса с женщиной. Я его избегал. Я его не хотел. Не хотел собственную жену.