Там, где выше градус

      — Я теперь не знаю, кто хуже. Нытик Тирзад, что сидит у меня в печенке и убивает ее быстрее, чем алкоголь? Или рыжий дикарь из Снежной, которого ты спас? У меня даже с гидро процедурой все болит! Нога у него… тяжелая.       — Ты сам виноват. Нечего было его часы красть.       — Красть?! Ты же меня знаешь! Я взял их во временное пользование! Но, кстати, фотография внутри стоит того. Там наш рыжий такой хорошенький! А сейчас что? Грязное, вонючее…       — Давай, студентик, продолжай.       Подкрадываюсь бесшумно, со спины. Жаром дыхания на ухо, отчего мелкий исследователь аж подпрыгивает от испуга.       В этот раз эмоции не стягивают мне шею жгутом. И кто знает, благодаря чему столь волшебный эффект. От прохлады ночи? От самого Венти, на которого злиться нет смысла (ну дурачина, что с него взять?), или же от его брата, на которого со спокойной душой не взглянешь?       Что тогда, за несколько минут до «смерти», что сейчас — синевой в янтарь, обычным зрительным контактом для всех, но только не для нас.       — А кто же это? — страх страхом, но Венти держится молодцом: давит улыбку и даже назад не пятится. Встречает «опасность» почти с распростертыми объятиями. — Наш новый брат! Как самочувствие, рыжий? Спина не болит?       — Твой голосок исцелил меня.       Чжун Ли поправляет очки указательным пальцем.       Временные компаньоны не могут смотреть вот так: гипнотизируя, завлекая, словно бы дерзостью в ответ на дерзость.       И временные компаньоны, между которыми лишь часы знакомства и одно происшествие, не могут влиять вот так. Чтобы горло жгло фантомным привкусом чужих губ. Чтобы сердце колотилось не в груди, а где-то под самой челюстью.       Маленькой местью на месть.       Конечно, страдать мне за тот безобразный поцелуй до конца своих дней. Ведь Чжун Ли уже рассеял мой рассудок, как лишний слой песка, укутал в ядовитое золото и такими же фантомными пальцами подцепил мой подбородок, принуждая…       Так неестественно быстро посвятить ему все мысли.       — Рады видеть вас в здравии, — светло улыбается библиотекарь. Ну точно дьявол в овечьей шкуре. — Водные процедуры вам к лицу.       Тоня, моя милая сестра, рассказывала — в книжках неестественность прячут под лаконичной фразой «Любовь с первого взгляда».       И какой же умопомрачительный бред, хочется мне сказать…       Да только не получается. Ни дернуть себя к благоразумию, ни прервать зрительную дуэль. Тело будто окаменело, а потому все, что мне сейчас под силу — это лишь вкусить свой бред сполна. Почувствовать его физически, будучи на расстоянии.       Там, где Чжун Ли проходится взглядом — все вспыхивает крошечными огнями, искрится от невидимых разрядов. И руки, его до безумия, умереть мне, красивые руки до сих пор ощущаются как наяву — где-то на плечах и выше, на затылке; трогают, ласкают, нежно-нежно убаюкивают в нездоровый сон.       Люди солнца знают, что самое жестокое явление в пустыни — это мираж.       Но для меня Чжун Ли и его несуществующие касания теперь опаснее любого оптического явления.       — Согласен, — голос Венти режет по ушам. — Умылся, переоделся — дикарем уже не назовешь. Разве что Пустынником. С возвращением в цивилизацию, человек!       Великая Царица. Да с ним оглохнуть можно.       Хотя, а это идея. Надо бы пристроиться к мелкому клоуну. Будет своей звонкой трелью от всяких дурных мыслей спасать.       — Венти, твои комментарии спугнут нам проводника, — Чжун Ли кивает брату и вновь переключается на меня. — Пойдемте. Наши люди заключили сделку с Пустынниками. Со склада выгрузили конфискованное, чтобы вам… Кстати, как к вам обращаться?       А тебе скажи, любопытный. Изведешь своим голосом.       — Так и зовите — проводник. Без имен.       Библиотекарю такой расклад не нравится — видно по лицу. Но на требование соглашается. Понимает: или так, или до гробницы они будут добираться сами.       Деревня Аару что при свете дня, что во тьме ночной — отвратительна. Да, вот такой я негодяй — не оценил местную культуру, устал от жарких дней и не прочувствовал романтику ночей. Даже сейчас — ни фонари-огни, ни шелест песка со скал, ничего не замечаю, игнорирую. И восторг новых спутников не разделяю, не поднимая голову к звездному полотну.       Можно сказать, я однолюб — ледяные картины Снежной ни за что не променяю.       Но честно? Осточертели мне уже высушенные пейзажи да обожженные лица на каждом углу.       Особенно лица Пустынников.       — О, Архонты, — Чжун Ли озвучивает мои мысли. — Опять вы?       Мой чудесный палач вновь «радует» присутствием. Только на сей раз он орудует не грузовым подъемником, а ключами от склада — прячется от света, чего-то ругается, шуршит, как мышь в мешке зерна. А услышав нас, поворачивается с такой перекошенной мордой, что у меня язык чешется что-нибудь сказать.       Ладно, Архонты с тобой, смертный. В эту ночь обойдемся без шуток.       Или же когда ты вернешь мне Глаз Бога.       — Опять вы, — передразнивает Пустынник. — Радуйтесь, я и мои люди разделят с вами дорогу. Мы планируем защитить свои «инвестиции».       — Солнце светит — будем мы, дети пустыни, культуру защищать. А как луна взойдет — быстро взгляды поменяем, — у Венти даже ирония льется песней. Ему бы лиру в руки для полной картины. — Ох, глупцы, вы даже не представляете, на что подписались. Вас ждет компания из сумасшедших ученых!       Словно по сигналу со стороны деревни, на деревянном мосту, внезапно громыхает чья-то ругань. И как доказательство сказанному — показываются белые юбки, зеленые береты да расшитые золотом мантии.       У меня во рту дурной привкус. И нет, не лимонного чая.       А грядущих проблем.       Их трое — жаждущих знаний умов. Такие важные, надутые павлины с задранными головами, у которых шеи вот-вот треснут. И без свиты они не ходят — вслед за ними плетутся чужеземцы в невзрачной одежке. То ли торговцы, то ли просто наемники. Хорошо заплатили — можно и ученым шлейф придержать.       Главарь «зеленых беретов» выходит вперед и окидывает меня таким взглядом, что я не прочь вернуться к реке и заново отмыться от грязи.       Что ж, пожиратель гранита науки, тебе повезло. У меня хорошее настроение. И твои очки в твою переносицу кулаком не вобью.       Не сейчас. А вот потом — подумаю.       — Этот? — он не спрашивает, а почти выплевывает.       — Проводник, — вежливо поправляет Чжун Ли. — Господин Тирзад, почти все готово. Сейчас господин… извините, как вас там?       — Хасан, — неохотно отвечает мой раздраженный Пустынник.       О, Царица, я не жалуюсь, но просить имею наглость — пусть Хасан затеряется где-нибудь в пустыне.       — Сейчас господин Хасан вернет проводнику личные вещи, к нам присоединятся его люди и можно выдвигаться.       — С нами еще и Пустынники пойдут? — Тирзад прямо-таки «сияет» от новости. И свита за его спиной что-то там тявкает в поддержку. — Вот он, этот самый Хасан, больше на варвара похож, чем на Пустынника. А рыжий…       Как же мне везет в последние дни — сначала спасся от спинокроков, а сейчас попал на чудесное представление, не отдав ни моры. Первые ряды, лучший вид. Не хватает лишь засахаренных орехов.       Прохладный воздух теперь обжигает напряжением. Хасан нетерпелив, по боли в спине знаю. Уже вынимает нож из пояса, направляя его на смелого ученого.       Хотя, какой из него смельчак? Бедолага так бледнеет от вида изогнутого лезвия, что сливается со своей мантией.       — Тише-тише, — встревает Венти меж двух огней. — Тирзад, чего ты ворчишь? Всем же спокойнее будет. В случае опасности ваши научные… ваши научные головушки спасут в первую очередь. Еще и проводник! Гляди, какой мощный. Всем хребты переломает.       — Надеюсь, одолеть Фатуи ему под силу, — произносит кто-то из свиты ученых. — А то набежали в пустыню и…       Что он там говорит дальше, я уже не слышу.       Все, занавес. И вместо бури оваций — басистый смех Хасана, распугивающий ночную тишь деревни.       — Ч-чего смешного?! — Тирзад уже не бледнеет, а зеленеет от страха.       Ничего. Абсолютно ничего смешного.       Да скулы все равно сводит от улыбки, когда Пустынник повышает градус страха средь присутствующих — бросает мне конфискованный алый значок с узнаваемой звездой.       Шеврон офицера. Еще одна значимая для меня вещь.       — Под силу, — а потому демонстративно, дабы каждый павлин в берете подавился сказанным, целую знак Фатуи и прячу его за рубашку, под свежими бинтами. — Представляете? И даже без крови. Одним приказом.       У самого сердца.       Спесь выбита — и умы Сумеру неловко пятятся от меня подальше. А что теперь поделать? Было же подмечено — кожа у меня не спекшаяся, взгляд паршивый. И конечно, только в Снежной обитают такие выродки, нигде больше.       Сопоставить одно со вторым — лидирующей в Снежной организацией? Видимо, такому в Академии не учили.       — Просить прощения за всех — моя новая обязанность? — интересуется у коллег Чжун Ли, и те злобно скалятся в ответ.       Ну-ну, вы еще порычите на моего библиотекаря. Тогда точно перегрызу всех по очереди. И главаря оставлю на десерт.       — Это будет чудесно! — хлопает Венти.       Чего?..       У этих братьев особенность такая — читать чужие мысли?       — Глядите, как собрались! — мелкому чудаку все нипочем, бесстрашие так и льется через край. Подхватывает меня за руку, словно старого приятеля. — С нами господин Фатуи, с нами Пустынники. Ну и вера в Архонтов. Тирзад, ты же сам говорил — главное, чтобы было кому защитить тебя во время экспедиции. Прошу! Защитники на выбор!       Вот так выбор, читается по лицу ученого. Жует нервно губы и оценивает: справа — зверье из Снежной, слева — зверье золотых песков. Зато какой залог безопасности!       Главное, что есть вера в Архонтов, да?       Тирзад взмахивает дрожащей рукой — так и быть, рискнет ради исследования.

***

      А исследование считается открытым, едва в небе показывается третье по списку «зверье».       Беспощадное солнце.       — Животина не пройдет через Абджу, провалимся все, — уверяет Тирзад, обмахиваясь беретом. — Идем через земли верхнего Сетеха. Заодно больше оазисов на пути.       — И больше открытого неба. Неокрепшие путешественники свалятся в песок раньше, чем мы доберемся до места привала.       — Ну, это проблемы неокрепших путешественников, Венти.       Ох, не видала еще пустыня Сумеру такого каравана! Тройка ученых, которые из вьючных яков сделали верховыми, и их грязные «слуги» позади. Мы здесь без преимуществ, на своих двоих по вязким тропам: торговцы, хмурые Пустынники, дуралей с песнями, засыпающий на ходу библиотекарь и я, господин Фатуи.       Этот «господин Фатуи» буквально прилип к моей коже с прошлой ночи.       Больше не «проводник» — новые спутники только и делают, как напоминают о моей принадлежности к ублюдкам. Еще и произносят едко, сквозь зубы, такой никчемной попыткой зацепить мои чувства, что и улыбаться им назло уже неинтересно.       К одним братьям претензий нет. Если младший звонкой птичкой щебечет титул, то старший произносит ровно, почти равнодушно — Фатуи как Фатуи, ничего особенного.       — Ни разу не страшно? — а потому я не выдерживаю. Спрашиваю у библиотекаря резко, в случайную секунду путешествия, надеясь учуять подвох.       Однако Чжун Ли само олицетворение безмятежности — такое ленивое солнце напротив, мягкое касание горячего воздуха. И его осоловелый взгляд не прочитаешь — сначала скользит по алой маске Фатуи, а затем по полоске ткани на моих глазах.       — А должно быть страшно?       Очередные дьяволята за невинной улыбкой.       И очередная месть за то, что он делает со мной — почти шепотом на его ухо, проказливо, исключительно нашим секретом:       — А вы представьте. Я сейчас заведу вас в зыбучие пески. Или в песчаную бурю. Или же ночью, как доберемся до оазиса, дождусь идеального момента и перережу каждому глотку. И мимо вас я не пройду.       — Громкие слова, господин Фатуи.       Опять улыбается. Едва заметно, одним уголком губ. Невыносимо.       Это уже запрещенный прием. Такое железное правило, которое можно смело вносить хоть в устав Фатуи: взглянешь — погибнешь.       Нет, это просто последствия долгого пути. Это просто гребаное солнце маленькой ложечкой размешивает содержимое моей головы. Это просто…       Просто. Прекрати.       — Пусть люди вешают вам ярлыки. Мне же достаточно знать, что организация следует обещаниям. Как там говорят у вас в Снежной? Ради друга терпи и пургу, и снег? Думаю, после грандиозного спасения и… того, что вы натворили, я могу считаться вашим другом.       Вот же злопамятная лиса…       Архонты видят — я сейчас раскрою себе голову. Пальцами расколочу череп и вырву мозг. Потому что не понимаю, как он это делает. Захотел — вычистил нехорошие мысли, разрисовал разум кислым лимоном, а после закрепил результат.       И каким образом?! Оступаясь, задевая в песке невидимую преграду и специально, клянусь, вот специально теряя равновесие!       Конечно, Аякс, ты же джентльмен. Удержишь падающего библиотекаря за локоть, окажешь помощь. И это никакая не манипуляция, нет. Ты просто хороший Фатуи.       А хорошим Фатуи полагается награда — полюбившийся лукавый прищур от библиотекаря:       — Благодарю вас… друг?       Ужасно заманчиво, да, Аякс?       — Друг, — натягиваю улыбку.

***

      Первый день путешествия напоминает гигантское лезвие — срывается вниз, режет воздух, раскалывает кость шеи.       Все познается в сравнении: когда голова пухнет от нескончаемого ворчания ученых, их вопросов и перепалок с Пустынниками, ты понимаешь — лучше бы рядом были Фатуи. Скупые, неразговорчивые. Проблемные, да, но зато от них не тошнило.       Буквально.       В какой-то момент сводит скулы, и я отстаю от группы, прячась в тень песчаника. Становится слишком жарко. Слишком погано. Просто слишком, что даже золото в глазах резко загнивает до черных ошметков, а гидро элемент больше не призывается.       Это страшно. Честное слово, из всего пройденного — самое страшное.       Когда не видишь, а чувствуешь мираж.       Что-то царапает шею. Воротник рубашки или же веревка. Сжимает. Душит. И пальцы судорожно скользят по горлу, пытаются нащупать мешающее звено, ослабить узел, избавиться от петли, но… лишь раздирают липкую кожу.       Никакой веревки на шее. И на плечах влажной тряпкой висит расстегнутая рубашка.       Тогда почему я не могу поймать ртом этот блядский кислород?       Просто сделать вдох. Избавиться от черноты в глазах. Скрыться от звона в ушах. Один вдох, Аякс.       Но кислород не идет.       Зато идут гребаные голоса. И словно из-под толщи раскаленной магмы, а не воды:       — Да ладно! А этот Фатуи казался мне таким сильным. Пытки вынес, удары плетью стерпел. А от жары уже слег! Хах!       — Хасан, я тебе от Академии организую экспедицию в Снежную. И когда ты сляжешь в образе ледышки, я тоже воскликну: «да ладно!».       — А кто сказал, что я соглашусь на твою идиотскую экспедицию?       Кто-нибудь, заткните им рты…       — Пейте.       А вот библиотекарю слово оставьте. Узнаю его, наверно, даже в страшном бреду.       Губ касается горлышко фляги, и живительная, в прямом смысле, влага разглаживает разодранную глотку.       Архонты, какие же все глупцы. Поголовно. И охотники за сокровищами, и расхитители гробниц. Чушь это — золото. Потому что вот, вот же, истинная драгоценность. И ближе, чем мы думаем — буквально на наших поясах, плескается в бутылях.       — Почему вы не поставили в известность, что у вас закончилась вода?       Потому что бес дернул уродов в мантиях пойти через земли верхнего Сетеха, а не через подземные руины Абджу.       — Оазис… — мне будто гланды вырвали, язык отрезали, весь рот располосовали, — тут оазис скоро, я помню. Думал, протяну.       Почти как свет в конце туннеля — только аристократичные, тонкие черты в полумраке. Чжун Ли недоволен, может, немного раздражен, но друга в беде не оставляет. Поит одной рукой, а второй снимает с лица повязку.       Кожа к коже.       — Никогда не говорите слово «протяну» в пустыне Сумеру. Вы — человек холода. И нуждаетесь…       — Я водохлеб, а не человек холода, — перебиваю. — Все припасы истрачу.       Кажется, что за подобные слова Чжун Ли даст мне флягой по лбу. Прямо сейчас.       — И пусть, — но вместо удара он стягивает мне голову повязкой. Спасала глаза от песка, а теперь будет спасать от солнечного удара. — Зато останетесь в живых. В конце концов, здесь торговые караваны ходят. У Пустынников свои лагеря. Они бы выручили.       Ах, ну да, конечно. Кто-то ведь может оказать помощь. Совсем уже отстал от мира из-за шеврона под бинтами.       — Мой промах. Извиняюсь. Просто мы, Фатуи, как крысы подземные — прячемся от чужих глаз и выживаем на фразе «Царица в помощь».       Библиотекарь хмурится, размыкает губы. Кажется, даже что-то говорит, но я опять ничего не слышу. Будто магма продолжает струиться по ушам.       Такие же сухие, потрескавшиеся губы…       — Вы закончили здесь умирать?       Теперь я уверен, что Селестия создала три вещи: небо, землю и Венти.       Венти-одуванчик, ты ж мой хороший мальчик. Спасибо, что встрял именно сейчас. Нет, правда, спасибо.       — Давайте быстрее, там Тирзад опять истерику устроил, потерял нас. Хасан пошел успокаивать.       А вот с Тирзадом Селестия промахнулась. День прошел, а я уже мечтаю, как бы он свалился с яка, переломал ноги да отправился обратно в деревню. И желательно в компании своих друзей.       Но вслух произношу лишь:       — Как вы с ним работаете?       И в ответ Чжун Ли тихо усмехается:       — Кусанали нам в помощь.

***

      Кто знает, под чьим покровительством мы дошли до первого пункта. Малой властительницы, в которую верят все спутники? Или же ледяной императрицы, которую здесь почитаю только я?       Вечерний воздух скрывает ожоги тонкой корочкой льда. И чувство, словно сама Царица провела ладонью. С материнской любовью огладила плечи, коснулась макушки. Палящими от холода когтями царапнула по лицу, возвратив коже привычный оттенок.       Это дар для каждого детища Снежной. Из нездорового красного — в здоровый синюшный.       Я будто оживаю. Вспоминаю как правильно дышать, едва во рту прокатывается ледяной шарик кислорода.       Благодать.       — Златоглазые тамудийцы и их недолговечное царство погибли в водовороте войн между народами, — и голос Чжун Ли как снежная крошка в «десерте» из ощущений. — Но оазис, этот воистину драгоценный камень, остался на золотом атласе.       — А если по-человечески, — встревает Венти, — когда-то был город, но от города остался только оазис.       Эх, болтун, такие красивые слова библиотекаря искорежил.       — Спасибо за перевод, — хлопаю его по плечу. — Больше так не делай.       Тамудийский оазис зачищен от живности. И теперь, без хиличурлов и спинокроков, он напоминает зеркало — словно сам Алый Король, ступая по этим землям, случайно обронил его в песок.       Забытое зеркало, у которого вместо рамы — редкие, иссохшие под солнцем кустарники. Но зато какое красивое — не пыльное отражение воды, а что-то живое, трепещущее, сложившееся в очертания звездных силуэтов.       Кажется, проведешь рукой по водной глади и будто коснешься неба.       — Как же это страшно выглядит, — комментирует один из торговцев, указывая наверх.       Зловещего, грозного неба.       Там, вдалеке, из краев пирамиды Дешрета сочится растопленное золото. Разливается по ночному полотну, застывает яркими мазками. И, наверняка, такими же случайными, как и все здесь вокруг. Как и это зеркало воды. Как и оттенки зеленого средь нескончаемого желтого.       Как и упоминания хоть какой-то жизни.       К водоему выглядывает пустынный лис — и Венти быстро переманивает его на свою сторону. Сидит, кормит чем-то и нарадоваться не может.       Вот же дите.       Наш временный лагерь побил все рекорды. Потому что не такой, к каким я привык — пришлось сооружать целые дворцы из ткани. Несколько крытых шатров для сна и один скромный для «поста». Куски ковров, одеяла, длинный деревянный пласт в качестве стола. Костер поближе, животных — подальше.       Да здесь можно жить на постоянной основе.       Что и доказывает Тирзад — выплывает из своего шатра не в мантии, а в пижаме.       — Это что? — удивлены даже Пустынники.       И правда. Какого дьявола мы, грязные, потные и вонючие, должны сидеть так, а золотые мальчики из Академии — в сменной одежке разгуливать?       Ах, ну да. Хозяин — барин. Сначала можно верхом на яках, а то пешком, видите ли, утомительно, а затем прямиком в чистые шелка.       — Я не могу спать грязным, — отмахивается Тирзад. — У вас, наверно, и вовсе разрыв сердца случится, когда узнаете, что я еще и постирал в водоеме.       Один из торговцев, зачерпывающий воду, выплевывает все обратно на ладонь.       А Хасан швыряет в кощунника котелок.       Так и спелись: грязные Пустынники по одну сторону, а чистенькие ученые с торговцами — по другую. Мне же уготована иная участь — одинокий шакал под одинокой пальмой.       Да и черт с ними. Я сюда не душой компании заявился. Зато прохладно. Зато часы рядом. И зато все орехи с деревьев — мои.       — Почему вы не ужинаете с нами?       И куда же без Чжун Ли. Подкрадывается со спины, обдает запахом мыла и трав, склоняется к лицу. Длинными волосами щекочет мне плечо.       — А чем не ужин?       Разрезаю ножом зеленый плод и, подцепляя кусок, ем прямо с лезвия. Чересчур сладко, конечно, но терпеть можно.       — Одними орехами не наесться, — Чжун Ли не устраивает мой ответ. — Тем более, сегодня вас вымотало солнце…       — Ну-ну, — давлю смешок. — Тише. Не позорьте меня перед коллегами.       А коллегам до нас дела нет: у Пустынников, судя по мрачным мордам, какая-то напряженная беседа, а у отряда улыбчивых ученых — обсуждение завтрашнего дня.       Сидят, трапезничают. И блять, язык отсохнет, если не признаю — какой же аппетитный аромат у них витает. Что-то варится над костром, шипит в котелке. Наверняка острое. Со специями.       Ну, орехи аджиленах тоже ничего…       — Фатуи! — свистит Венти, и сидящие поблизости торговцы вздрагивают. — Чего разлегся там? Иди к нам!       — А можно мы спокойно поужинаем без этого самого Фатуи?       Очередной ублюдский взгляд Тирзада, от которого хочется избавиться. Смыть или выцарапать с кожи. Разворошить до мяса. И его самого — следом.       А потом задумываюсь: что же я, совсем тронулся, раз планирую сорваться с цепи да наброситься на маленького щенка? Мне достаточно облизать лезвие ножа, дабы ученый отступил первым, прервав зрительный контакт.       Вон, как уже занервничал-то. Испугался дикаря. Зато будет знать, что не надо так смотреть на меня.       — Без ночных похождений с перерезанными шеями, — бросает Чжун Ли, аккуратно, как бы невзначай. И касается так же, едва ощутимо, кончиками пальцев по моему плечу. — Пожалуйста.       Со стороны не видно, а жаль. Видать, с такой зловещей мордой сижу, что даже библиотекарь верит — «шутка», высказанная днем, может оказаться правдой.       — Я еще думаю. Но так и быть, вас с братом не трону.       Улыбаюсь. И получается погано, раз ученые, поглядывающие на нас, внезапно ускоряются с трапезой.       А Чжун Ли, вопреки всему, оказывается еще ближе — садится на песок рядом со мной.       — Расскажите мне о гробнице, — не знаю, то ли бесстрашие у него играет, то ли изящно отвлекает меня от нехорошей идеи. — И не о сокровищах, что таятся там. Они мне неинтересны.       Так и быть, хитрец. Завлекай дурманом, я поддамся.       — А что вас привлекает? Запрет письма, потому что вы — библиотекарь?       — Именно, — применяет грязный прием, ухмыляясь. — Я надеюсь найти письмена тех лет и, возможно, что-то привезти в Дом Даэны на реставрацию. Господин Тирзад и его коллеги пишут исследовательскую работу, они желают заглянуть в гроб Алого Короля. Торговцы — «прибраться» в сокровищнице. А вот мой брат… Он путешествует просто потому, что ему так хочется. И он равнодушен ко всем наградам. Если только награда — это не кувшины с вином.       — Что ж, свободный человек. Из Мондштадта?       — Вы переводите тему.       — Н-да?       Солнце давно спряталось, а вот ложечка в голове все крутится и крутится, взбивая кровавую пену. Ни одной здравой мысли. Только черное, покалывающее горло удовольствие.       Оттянутый момент. Ответ на все его улыбки, которые необходимо официально запретить. И в аргументацию поставить так — пагубно влияют на Фатуи.       Особенно на рыжих.       Я раскалываю жесткий плод ножом, подрезаю новый кусок — цепляю зубами с лезвия. Смакую приторность ореха, от которой вот-вот стошнит. Долго, плохо, но с напряженным взглядом библиотекаря — очень даже хорошо.       — Вы не хотите говорить о гробнице?       — Это вам не захочется слышать о гробнице, — пожимаю плечами. — Разумеется, там монстры, ловушки и другие неприятные моменты.       — Тогда почему?       Потому что. Просто, блять, потому что. Без объяснений. Даже намеков.       Библиотекарь, вот ты знаешь темноту Бездны? Не знаешь. А описать гробницу — это как выкрутить звездную спираль из памяти, разложив на подробные куски.       Помрешь с обугленным языком, если вспомнишь.       — Часть меня, — но я не умираю. Архонт знает как, но у меня получается подобрать слова. — После гробницы откололась часть меня. И я понимаю, что это не последствия долгих блужданий по подземным путям, почти без кислорода. Знаю, что виной всему не солнце.       — А что тогда?       Лимон горчит на губах — так близко сейчас библиотекарь.       — Зло.       Единственный ответ, который объяснит каждую смерть в гробнице Дешрета.       Они до сих пор мерещились мне загноившимися до костей призраками. Гребаными мумиями, что вырывали руки из песка и хватали за лодыжки. И честно, я бы не узнал, если бы на их обглоданных черепах не висели маски — наши форменные, со звездой.       Большая часть Фатуи теперь является украшением для могилы Алого Короля. И меня кроет от этой мысли. Ведет в таком припадке, будто мир сузился обратно до темноты подземных руин. Или хуже — до черных щупалец Бездны.       О, это чувство прямиком из детства. Я зову его родным паразитом. Он шипящий, чешуйчатый, длинный-длинный — все тело охватывает. Любит вонзаться клыком и разрисовывать мне кожу заразной сеткой. А потом хохотать. Надрывно. Болезненно.       Я слышу этот смех. Каждый ебучий раз, когда вырываю синие нити из своей плоти. Он всегда внутри. Прямо внутри моих вен…       Избавиться от паразита у меня не получается по сей день. Я все еще просыпаюсь в абсолютной тишине. Все еще рассматриваю по утрам целые руки со спрятанными венами.       И все еще, черт подери, давлюсь осознанием.       Нет, Аякс, нет, от тебя откололась не часть. Только взгляни. Ты же весь сломан.       — Честно? — наклоняюсь к лицу библиотекаря. — Я планировал привести всех в гробницу и уйти. Вернулся бы в подземные руины, нашел бы своих. И мне было бы плевать, на какую чертовщину вы бы наткнулись. Я бы просто продолжил свое дело.       — Вы говорите в прошедшем времени, — цепляется Чжун Ли. — Обещание Фатуи?       Архонты, какой дотошный.       Мне нравится.       — Верно, обещание. И мне стало жаль этих гениев, — киваю в сторону ученых. — Рано им умирать. Еще не прославились на весь Тейват своей комедией.       — Только из-за них?       Кровавая каша в голове перестает функционировать.       — В плане?       О, а вот в каком плане. Понимаю быстрее, чем Чжун Ли произносит вслух. Он просто касается своими красивыми пальцами своих красивых губ:       — Зачем-то же вы поцеловали меня.       Нет-нет, догадливый. Вот это я уже не объясню.       — Да просто так, — поэтому говорю первое, что оказывается на языке. — Меня должны были подать на тарелке по частям. Считайте, исполнил последнее желание.       Вот сейчас, Чжун Ли, на твои глазки я не поведусь. Даже не пытайся залезть ко мне под ребра, найти укромное местечко и по-хозяйски там пристроиться.       Не пытайся?..       Аякс, распахни кожу и проверь внимательнее.       Чжун Ли не реагирует. У него даже плечи не вздымаются от дыхания. Окаменел. В одно мгновение забыл как пользоваться эмоциями.       — Хорошо.       И говорить тоже.       Венти опять свистит, и Чжун Ли с восхитительной невозмутимостью встает с места, отряхивает штанины от песка и под лаконичное «Прошу простить» покидает мою компанию. Как говорится: чувства чувствами, а про манеры не забываем.       Складываю руки под голову и закидываю голень на колено. Называется «поза победителя». Идеальная, если вдруг захочется разжевать сполна свое превосходство.       Каменное выражение лица вспыхивает под закрытыми веками. И пока мысленно прокручиваю его, губы сами по себе наливаются болью от улыбки.       А симпатией он все-таки ко мне проникся.

***

      На ночное дежурство остался я. Точнее, этот-самый-Фатуи, как тявкает Тирзад.       Первым делом забираю во временное пользование бутылку, которая служит для спящего Венти этакой мягкой игрушкой. И нет, моя голова еще не настолько охуела от жары, что возникла мысль напиться. Вот обработать ноющую спину — худо-бедно у меня получится.       Рубашка остается в стороне вместе с грязными бинтами. Оцениваю состояние ран по чувству — горит так, будто чем-то натерли. Или же поддели разорванные кусочки кожи, присыпали каждую солью и закрыли обратно.       От воды еще терпимо, грязь вроде смыл. А вот сдуру хлестанув себя смоченной алкоголем тряпкой — так все, теряю связь с миром. И спасибо выдержке — никого не разбудил одним смачным словом, способным описать всю эту боль.       Ну, зато сонливость как рукой сняло. Спокойно дождусь смену.       В лагере почти безмятежно — только жуткий храп сочится именно из шатра ученых. Ни у торговцев, ни у Чжун Ли (мало ли, пробел в его идеальности); даже Пустынники, казалось бы, эти дикари, дети пустыни, и то забились в тишине. Ни звука из-за ткани.       Хотя, первое правило выживания — не выдавать себя. Тем более в момент сна.       Поглядываю на Венти. Свободный человек свободен во всем — вместо теплого места в шатре предпочел обложиться одеялами и лечь у костра. Еще и пустынный лис с ним — свернулся клубком в его ногах.       Возвращаю бутылку, когда мелкий исследователь начинает что-то бормотать сквозь сон.       Дежурство обещало стать скучным, неинтересным и через силу. Может, совсем немного «романтичным» — любовался лиловыми переливами на звездном небе, пока никто не видел. Может, я бы всю ночь просидел так, если бы не одно но…       На поясе вдруг искрится именно Глаз Порчи.       Чувство стихии. Оно такое — в определенный момент будто раздираешь зубами элемент. Прокатываешь его языком, вжимаешь в нёбо. Анализируешь его фантомный вкус.       Без понятия, какой вкус у электро на самом деле. У меня просто сводит скулы от незнакомых, чужих молний.       Что за хрень?..       В руке уже наливается небольшой гидро-клинок. С таким одержать победу в серьезной битве нельзя, а вот метнуть и заполнить кому-нибудь пустоту меж глаз — можно.       И блять, как чую — где-то бродит здесь, по лагерю, первый счастливчик. Клинок в лоб просит.       Буквально.       Неизвестный урод в мантии выпрыгивает тенью из кустов, и меня как переклинивает. Механически. Не раздумывая. Движение рукой по импульсу — и гидро-лезвие раскалывает голову.       Чью-то. Но мне достаточно знать, что чужую.       — Убивают! Убивают!       Ошпаренные страхом ученые вылетают из шатра, а вслед за ними — очередное непонятное существо. Неуловимое да крайне опасное — орудует и копьем, и элементальным огнем.       «Дворец» из ткани, который мы сооружали полчаса, вспыхивает как лист бумаги со всеми вещами внутри.       — Фатуи! — кричит Венти.       У исследователя шестеренки крутятся даже в экстренных ситуациях. Спасает самое главное — бутылку алкоголя и нового пушистого друга. А потом так летит по песку, в прыжках уворачиваясь от огня и незваных гостей, что лишь пятки сверкают.       И если бы я не перехватил его за шкирку, то один Архонт знает, куда бы он рванул под таким адреналином.       Пустынники кидаются на неизвестных с обнаженными лезвиями. И для меня это как прямое разрешение — вот тебе, Аякс, гидро-клинки, вот тебе враги, руки твои развязаны, ты больше не Фатуи; распоряжайся, милок, хоть Бездной внутри, но главное — чтобы никого не осталось.       Первые брызги крови прилетают в лицо — и я солгу, если скажу, что именно в этот момент в животе не взлетают ебучие бабочки.       Вот так ночное дежурство! По губам настучать за каждое «скучно» и «неинтересно».       — Давай-давай, Фатуи, — поддержка Венти бесценна. Прячется за моей спиной и еще успевает отхлебывать из бутылки. — Вперед!       Какое же невероятное чувство, когда все смазывается вокруг: лица, фигуры, безумие, языки бушующего пламени. Этакая воронка из элементов и крови. Манящая. Почти возбуждающая.       И как же хорошо, что для нее у меня отточены руки. Инстинктивные действия. Правило четырех шагов: схватить нужного, перерезать, испить дурман, броситься к следующему.       Аж душа поет. А сердце подскакивает к самому…       Стоп.       А где Чжун Ли?       Теперь сердце ухает вниз, а по щеке хлещет осознание — в огненном сумасшествии одного библиотекаря не видно.       Ан нет, помяни дьявола.       Спешит мое счастье навстречу. Целехонький, босиком по воде, прижимая к груди какие-то массивные золотистые плиты. Сразу видно, в кого пошел Венти. Семейный принцип: раз беда — надо хватать самое главное.       Что ж, последую примеру — счастливо сгребаю в охапку библиотекаря и его спасенное добро. И жаль, конечно, что с ним никуда не убежишь. Приходится толкнуть за спину, к младшему брату, чтоб под чью-нибудь горячую руку не попался.       Да и мне так спокойнее будет.       Как говорят в Снежной: доброе дело без награды не останется.       Но в должниках, какого-то хера, все равно остаюсь я.       Лезвие чужого копья не достигает той опасной близости, в которую я буквально влюблен. Оно резко вонзается в препятствие. Застывает в воздухе. Будто сами боги Селестии внезапно испугались за такого мерзавца, как я, и решили снизойти до помощи.       Послали мне Чжун Ли — красивого до одури, так еще благословленного гео стихией.       Чтоб меня разорвало на месте. Он щиты призывает.       Нет, я так играть не согласен. Не тот вкус битвы и не то сумасшествие в голове, когда вокруг мерцают янтарные полосы защиты. Соперники должны находиться на равных условиях. Быть готовыми к вздутым алым полосам на коже. К боли, к судороге, к закипающей ярости…       А не к тому, что их вся Селестия в лоб поцелует.       Легкое разочарование горчит у меня во рту — последний копейщик валится в песок. Слишком быстро. Неинтересно. Даже кровью не поперхнулся.       Все бабочки в животе вымерли.       — Святая Семерка! — верещит Тирзад. Вот только его писка сейчас не хватало. — Кто эти люди?! Что им нужно было от нас?! Смотрите! Две палатки сожгли! Почти все наши вещи обратились в пепел!       Пустынники берутся за грязное дело — осматривают изрезанные тела в черных мантиях. И по предварительным данным выясняется — черт знает, кто эти люди. Возможно, наемники. Возможно, совсем обнаглевшие чужеземцы, решившие присвоить себе чужое.       Отлично складывается. Раз сами Пустынники не могут дать ответ, значит, все максимально плохо.       Потому что простые наглецы обычно элементом не управляют…       Оборачиваюсь, растворяя в воздухе гидро-клинки. Венти со своим зверьем возвращается к спальному месту, словно ничего не произошло, а Чжун Ли…       Архонты. Стоит, дрожит, как березка, из рук плиты не выпускает. Волосы распущенные, влажные, прикрывают плечи роскошным полотном. Мокрые ступни измазаны песком.       По его холодному лицу неясно: он либо не в силах осознать случившееся, либо сейчас оклемается и кого-нибудь убьет. За то, что посмели его потревожить. Или за то, что разбили ему очки.       — Недавно приобрел, — сколько скрытой боли в одной фразе.       — Главное, что стекло в глаза не попало.       Я же джентльмен? Джентльмен. Очки не починю, а вот одеяло с земли подхвачу. И даже предварительно отряхну его от грязи.       А чувство-то внутри клокочет: я не могу спокойно смотреть на это потерянное создание. Хочется поскорее спрятать в тепле и усадить у костра. Прикрыть его босые ноги. Хоть чем-нибудь. Хоть сам сбрасывай с себя ботинки.       Или всю одежду сразу — только бы его укутать.       И не видеть.       Укрывая Чжун Ли одеялом, я понимаю — он выбежал из шатра в одних штанах. Спрятался в каштане волос, плотнее прижал к себе неизвестные плиты, даже обнаженного участка кожи почти не видно.       А вот вблизи — еще как видно.       Белокожее искушение с росписью из родинок.       Какое-то липкое чувство стыда смыкается у меня на шее. Словно застал кусочек того, на что категорически нельзя смотреть.       — Благодарю, — по губам библиотекаря проскакивает мираж улыбки.       У меня слегка вздрагивают руки. Но слушаются — натягивают одеяло по самую макушку.       Вот так лучше.       — И что мы будем делать? — умы Академии пришли к выводу, что сейчас идеальный момент для паники. Конечно, их-то никто не собирается прикрывать от холода. Так и будут разгуливать в пижамах. — Вещи сгорели! Одежда! Как нам теперь быть?!       Хасан переводит тяжелый взгляд на небо. Видать, молится про себя.       Одежда, тряпки… Мелочь исправимая. Вспомнить даже о привилегиях — торговые караваны, блуждающие средь песков. Разве они не выручат путешественников в такой беде?       Беда. Аж самому смешно. Тут, к слову, проблема есть похуже. Например, вкус электро элемента. Невидимые лиловые вихри. Чужое присутствие.       Он не в лагере. Где-то вдалеке. Отступил в черноту пустыни и будто ждет зрительный контакт.       Он — очередной мираж.       И у него в глазах — ярчайшее пламя.       То самое, что сочится из гробницы Алого Короля.