Гоголь

      Достоевский обычно ложился спать под утро, ибо являлся самой настоящей совой. С самого детства буквально он приучил себя к такому распорядку, из-за чего зачастую просыпал первый урок, а в редких случаях даже седьмой. Из-за практически нулевого количества сна он лет с тринадцати стал счастливым обладателем темных кругов под глазами, и избавляться от них не особо торопился — продолжал спать по полчаса в неделю.       На самом же деле никаких «полчаса в неделю» не было. Это лишь материнская гиперболизация, свойственная почти что любой матери, когда дело касается ее ребенка. Достоевский обычно ложился ближе к четырем утра, и на данный момент досыпал второй час. И все бы ничего, правда. Будильник на восемь утра, ему к третьей паре (можно было бы и прогулять эти две лекции, но Достоевский такого себе пока не позволял), у него весь день впереди. Спал себе спокойно, видел десятый сон, и все у него было отлично.       Почему «было»? Потому что телефон под подушкой противно задребезжал, чем прервал чуткий сон. Достоевский пытался игнорировать первое время и только-только начал засыпать снова, когда…       — Блять, — очередной звонок, — Сколько, сука, можно!       Он оторвался от подушки, упёрся ладонью в щеку, не смог разлепить глаза, но это не помешало ему нащупать телефон.       — Если ты ещё хоть раз позвонишь мне в такую, сука, рань, то я буду вынужден забить на все свои принципы и выпустить твои кишки голыми руками!       По ту сторону не было ничего, кроме тишины, и она оказалась такой долгой, что Достоевский начинал буквально звереть. Нет, ну где такое видано? Наглость, не иначе.       Это что… Смех?       — Ой, ну ты уморил меня, Федь, — знакомый голос выбил землю из-под ног, — Короче, я тут вчера-       — Николай, ты не мог еще раньше позвонить? — Достоевский смог сфокусировать взгляд на настенных часах, — Даже шести нет.       — Сорян, Федька, — Гоголь действительно задумался, и голос его прозвучал вполне искренне, — Так вот! Я решил приехать пораньше!       Достоевский не сразу понял, что именно Гоголь имеет в виду. Приехать пораньше? Откуда? Федор вообще мало что понимал спросонья, но оно и понятно — лег совсем недавно и проснулся как-то уж чересчур резко.       Только потом в памяти медленно начало всплывать, что Гоголь ведь ещё не вернулся со своих импровизированных «каникул» — двухнедельной поездки в родную деревню к бабушке и деду. Ну, зато Достоевский смог вспомнить это сам, без подсказок самого Николая.       — О, это здорово, — Федор встал, позабыл о существовании тапочек и босиком прошёлся к окну по холодному полу, — Но можно было написать сообщение, да?       Он отодвинул шторку и убедился, что часы не обманули — темень почти непроглядная. Лишь в окнах некоторых таких же несчастных горел свет. Бедолаги.       Достоевский открыл окно, надеясь взбодриться от дуновения холодного воздуха.       — Слушай, Федь, я не люблю жаловаться-и-все-такое, — как он умудряется оставаться таким жизнерадостным и бодрым в пять с хвостиком утра? — Но меня старички мои любимые нагрузили картошечкой, лучком… Короче, своим всем, огородным. Ну ты понял. А мне, как бы это сказать, тяжело стоять с пакетами и с тобой по мобиле базарить, — Достоевский безучастно хмыкнул. Это не его проблемы, — Ёшкин кот, просто открой дверь уже, я сейчас умру.       Достоевский должен сделать что?       — В смысле? — сразу взбодрился, молодец какой, — Ты..?       — Да, Федь, я сейчас тут навернусь и разобью все заготовки.       Достоевский такого не ожидал. Он закрыл окно, быстренько прошел в коридор, а в следующую секунду уже открывал дверь.       Вот он — собственной персоной. Стоит и лыбится довольно-довольно, едва удерживая несколько сумок в все ещё слабых после долгой болезни (он, будучи падким на всякие абсурдные ситуации, заболел сразу же, как только стоило ему приехать в деревню) руках. Без лишних слов Федор перехватывает у него один пакет, пропуская несчастного в квартиру, после чего все «гостинцы» отправляются лежать на полу, а дверь закрывается за спиной Гоголя.       Достоевский окидывает новоприбывшего быстрым взглядом, заприметив лишь, что тот почему-то без шарфа, хотя только оправился от гриппа.       –… зачем мне все эти банки?», говорю, а она такая говорит, что огурчики и помидорчики свои, грибочки свои, все своё. А я что? А я не бешеный, чтоб бабушке отказывать! Так и взял. Так и привез, — Коля вздыхает, оглядывая заполонившие прихожую пакеты, — Ещё на такси денег дофига угрохал! Что у них там за тарифы такие? Я это таксисту говорю, а он отвечает, мол, нечего ночами мудохаться везде. А я разве мудохался? Я домой, с вокзала, с бабушкиными сумками, с рюкзаком за спиной, в снегопад..!       Он может ещё долго размахивать руками в разные стороны, максимально эмоционально вещая о своих приключениях. Достоевский знает, что тот не замолчит совершенно.       — Устал?       Гоголь меняется в лице, теперь больше походя на самого измотанного в мире человека, вешает куртку на крючок и впервые смотрит прямо в глаза напротив. Строит страдальческое лицо и в момент протягивает руки в сторону Достоевского, подходит вплотную почти и устраивает культяпки свои отмороженные (он после болезни ещё и без перчаток!) на его спине. Утыкается носом, задевая ворот футболки и достигая высшей точки напускного трагизма.       Выпендрежник. Все ещё лыбится.       — А-а-ага, — протягивает медленно, обнимая ещё сильнее, — Но, кстати говоря, это того стоило, потому что, — поднимает голову и показывает рукой на несчастные пакеты, — Бабушкино варенье бесподобно. Ты в своем Питере никогда ничего похожего не найдешь, я тебе отвечаю! Вся эта химоза городская ни в какие ворота.! Одна отрава, говорю.       Растрепанный и сонный Достоевский нравится Гоголю куда больше, чем собранный и суровый в стенах университета. Он устает улыбаться во все зубы и лезет с поцелуями максимально нагло, но оказывается безжалостно остановлен на половине пути уткнувшейся в лицо теплой ладонью.       — Ты сейчас идёшь в ванную и отогреваешься в ебаном кипятке, понял? — без единой нотки неприязни, но вполне строго. В стиле Достоевского, — Я пока чайник поставлю и попробую все это твое добро в холодильник засунуть.