Дожить до весны

Так незаметно за разговорами пролетел вечер и сегодня Шастун понял для себя одну очень важную вещь. Он хочет жить. Хочет веселиться и гулять с друзьями. Хочет грустить по вечерам. Хочет сидеть с Димой, попивая чай и болтая о насущных проблемах. Хочет. И это самое главное. Когда он чуть было не лишил себя жизни он понял, как же она на самом деле хороша и, если ему дан второй шанс прожить её он будет получать максимум. Все что он сможет из нее выжать. Эти мысли переполняли его перед сном, теперь он был уверен в завтрашнем дне, настолько, насколько это вообще возможно. А сейчас ему нужен крепкий и здоровый сон, ведь завтра он возвращается в школу спустя больше чем две недели отсутствия. … На часах 6:30 утра, обычно в такое время Антон ещё тихо сопел в своей уютной кровате, но сегодня было иначе, даже будильник, обычно раздражающий и бивший резким звоном по ушам, был в радость. Он и забыл какого это, радоваться тому, что ты просто проснулся. Вчера они успели обсудить многое, но один из ключевых моментов, которые он для себя вынес — это то, что ему нужен специалист. Ему нужно записаться к психологу и так как денег у него особо не было, а с работы его уволили, он решил начать со школьного. О нем он был наслышан — Павел Алексеевич, был молодым психологом, действительно старающимся помочь своим подопечным, и Антон счёл его наилучшим вариантом. Но первое, что Шастун решил сделать после пробуждения — это сходить в душ. Он никогда не любил контрастный или тем более холодный душ, но сегодня все менялось, изменилось и это, а для себя он понял, что холодный душ по утрам очень хороший способ взбодриться. После душа, по возвращении в свою комнату он понял, что там огромный беспорядок и решил, что неплохо было бы там убраться — как минимум убрать вылившиеся по всюду пустые бутылки и пачки сигарет. Уборка заняла не больше получаса и с новыми силами Антон приступил к завтраку, что также являлось нововведением, ведь обычно он редко ел по утрам. После этого пришло время сборов, на которые ушло полчаса. Шастун долго продумывал свой сегодняшний образ, но решил остановиться на черных узких джинсах, белой футболке и черном худи, так как в Питере уже было прохладно. Дальше следовала любимая часть любых сборов — выбор украшений. Каждое кольцо и цепочка проходили тщательный отбор и лишь избранные его прошли, но вот, на часах 8:07 и Антон с Димой готовы выдвигаться в школу. Первым, что Шастун сделал по пришествию туда — это зашёл в кабинет психолога. Павел Алексеевич уже был на рабочем вместе, но начать диалог оказалось труднее, чем он думал. — Ты что-то хотел, Антон? Проходи, не стесняйся, рассказывай, будешь конфеты? — психолог радушно пододвинул вазочку с угощениями поближе. — Нет, спасибо, я хотел вам кое-что сказать — как же было тяжело вымолвить из себя хоть слово, но Антон всё-таки смог себя пересилить — в последнее время в моей жизни произошло очень много всего плохого и я бы хотел с вами поделиться. — Да, конечно, я всегда буду рад тебя выслушать, и знай наши с тобой беседы полностью конфиденциальны и останутся только в этом кабинете, между нами, ты всегда можешь мне доверять. Слова Павла Алексеевича успокаивали, и Антон действительно стал чувствовать себя после них немного лучше. — Хорошо, большое вам спасибо, тогда я могу зайти к вам после занятий? — Конечно можешь, я работаю до 6, буду тебя ждать. — Ещё раз спасибо, я обязательно приду. С этими словами Шастун вышел из кабинета и побрел к доске расписания. Первым в расписании стояла история. На несколько секунд тело парня охватила паника, он знал и прекрасно понимал, что ему так или иначе придется встретиться с Арсением Сергеевичем, но он никак не мог ожидать, что данная встреча произойдет так скоро. Но делать все равно было нечего поэтому он собрался с мыслями и уже начал готовиться к самому худшему исходу, который только можно было представить для данной ситуации, а фантазия у Шастуна была развита более чем хорошо и поэтому от каждого варианта всплывающего у него в голове становилось все страшнее, а желание идти и вовсе сходило на нет. До начала первого урока оставалось 4 минуты. И, конечно же, проводить это время в столь пугающем и отталкивающем кабинете истории не хотелось, посему оставшееся до звонка время Антон бесцельно бродил по коридорам. пытаясь успокоиться. Но вот прозвенел звонок на урок и времени тянуть больше не было. Антон собрал все оставшиеся силы в кулак и поднялся на 2-й этаж, где собственно и находился 37 кабинет. Слегка помедлив у двери он вошел, перед ним предстал 11-Б класс во всей своей красе, парочки учащихся не было, остальные разделились на группы и что-то активно обсуждали. Ну хоть что-то остается неизменным — подумал Шастун и занял свою любимую последнюю парту третьего ряда. Учителя в классе пока что не было, но этот факт скорее радовал, нежели огорчал Антона. Но вот дверь злополучной коморки отворилась и из неё вышел.Арсений Сергеевич? С первого взгляда историка было просто не узнать. Обычно всегда улыбчивый и обаятельный, притягивающий к себе взгляды педагог казался собственной тенью. Слегка опухшее лицо, синяки под глазами, явно уставшие глаза, некогда светившиеся подобно двум блистающим аквамаринам, стали безжизненными и холодными, настолько, что при одном лишь взгляде на них хотелось отвернуться как можно быстрее, потому что они больше не манили своим чарующим блеском, приглашая утонуть в этих двух озерах, а наоборот, погружали тебя в беспросветную тоску и отчаяние, переполнявшее некогда столь любимые и столь желанные глаза.Но общий вид Попова пугал намного сильнее. Футболка, явно не первой свежести, потертые серые джинсы, украшения, которые раньше являлись неотъемлемой частью его гардероба, полностью отсутствовали, жилистые и сильные руки слегка тряслись, волосы были спутаны. Смотреть на историка было больно. Потому что всем своим видом он излучал всепоглощающую тоску и беспросветное отчаяние, читавшееся в каждом жесте.Антон всячески пытался отогнать от себя мысли о состоянии преподавателя, но непрошенная жалость потихоньку начала растекаться в нем подобно меду, липкому меду, жалость заполнила все его нутро и впервые за все эти дни он подумал, а вдруг ему тоже плохо. Вдруг он также страдает от собственных действий, вдруг Шастун не одинок в своей боли? Все эти мысли наполнили его разум и Антон уже не слышал, что говорил Попов. … Еще одно утро в бесконечной ненависти к самому себе. Арсений уже привык просыпаться с чувством невыносимого отвращения. Смотреть на самого себя было тошно. Поэтому он усердно избегал зеркал. Он боле не мог выносить собственного отражения. Засыпал и просыпался в слезах. Он больше никому и нигде не был нужен. От этого осознания становилось хуже. Но надо продолжать ходить на работу и создавать видимость более менее нормальной жизни. Арсений уже привык смотреть на фотографии улыбающегося Антона, ему нравилось думать, что сейчас у него всё хорошо, что тот плачущий и бившейся в истерике мальчик остался в коморке 37 кабинета, а из нее вышел прежний Шастун, не знавший боли предательства. Но с каждым днем верить в это становилось все труднее потому что каждый раз находилось все больше и больше противовесных факторов.Но крохотная надежда все еще жила и теплилась в его измученном теле до злополучного 15 сентября, когда ему напрямую сказали, что Антон не желает его видеть. Нет, конечно Арсений не был глупым или наивным, чтобы думать, что вот сейчас он придет и Антон кинется к нему в распростертые объятия попутно распевая хвалебные оды, но услышать подтверждение своих мыслей оказалось больнее, чем он думал. В тот вечер было выплакано не мало слез, хотя Попов к этому уже привык, но тогда вместо привычного чувства отвращения к самому себе он ничего не почувствовал, ничего, совсем ничего. Просто пустота, пустота, которая пугала глубиной своей неизведанности, которая маячила уже не на задворках сознания, а прямо перед ним, как бы говоря, что вариантов кроме погружения в неё у Арсения больше не осталось. Ему нечего делать, не к кому пойти, его никто не ждет и не любит и теперь единственный его спутник на тот недолгий отрывок жизни, что ему оставался — это пугающая темнота, за которой прячется пустое пространство, способное без разбору проглотить тебя, не задумываясь о последствиях. Сил на сопротивление больше не осталось, да и что греха таить, сопротивляться просто не хотелось, потому что поддаться этому наитию и окунуться в беспросветный омут опустошения, казалось, намного легче, нежели сражаться за каждый глоток чистого воздуха, за каждый счастливый момент и за каждое приятное воспоминание.Именно поэтому Арсений просто перестал бороться, сдался и опустил руки, показывая, насколько он никчемен, ведь сил совершить поступок у него хватает с лихвой, но как только за этот самый поступок приходит время отвечать все силы куда-то испаряются, непрозрачно намекая своему обладателю, что исправить уже совершенное намного сложнее, легче сдаться на пол пути и поднять руки в знак примирения, смирившись с тем насколько же ты жалок и никчемен в своем существовании. И вот начался очередной день, преисполненный в нежелании к дальнейшему существованию. Желания вставать с постели, жить, а тем более идти на уже ненавистную работу не было, но надо. Надо. Самое отвратительное слово, которое Арсений когда-либо слышал, от родителей, друзей, знакомых и даже от самого себя. Каждый день мы слышим бесконечное множество таких «надо», но никогда не задумываемся — зачем. Зачем? Ответ на этот вопрос до невозможности прост, чтобы продолжать поддерживать видимость нормальной жизни и счастливого человека, чтобы не дай бог не показать кому-нибудь свою слабость и бессилие, чтобы никто и никогда не понял как тебе на самом деле тяжело, но есть ли в этом смысл, если вместо сердца один огромный кровоточащий ошметок не способный чувствовать или наоборот испытывающий чрезмерное и непереносимое количество эмоций, вынести которые не в состоянии. И мы так стремимся показать всем как мы счастливы, что мы не чувствуем боли, усталости и раздражения, а наоборот радуемся каждому прожитому мгновению, ведь для кого-то это так важно. Но почему когда мы видим как все вокруг счастливы мы не чувствуем того же, а наоборот, презираем себя и испытываем лишь большее количество ненависти, задаваясь вопросом почему, поему все могут, а я нет. Это не так. Не может никто, никто не в состоянии вынести тяготы своего существования, но почему-то все так упрямо поддерживают эту давно никому ненужную традицию. И все, что мы имеем в итоге — так то, что старание быть таким же как все привели нас к обмазанной мелом петле. Но нужно вставать с кровати и жить дальше, хотя так не хочется. Хочется отмотать время назад, не делать стольких вещей, но главное исправить то, о чем Арсений будет жалеть всю оставшуюся жизнь. Так нельзя, пускай и очень хочется. Поэтому ему больше ничего не остается, как встать, умыться и начать собираться на работу. Попов больше не задумывается над тем, что ему надеть, какой смысл, если всем все равно, даже ему самому. Поэтому он напялил на себя то, что болтается на стуле уже не один день. Про украшения, которые он безмерно любил, он и думать забыл, ведь зачем? Зачем? Для кого он старается, расходуя оставшиеся силы, собирать которые давалось с великим и непосильным трудом. Правильно, не для кого. Ведь если раньше он кропотливо работал над своим внешним видом, то сейчас забил на него хуй, ведь стараться было не для кого, потому что он уже был уверен на 100%, что эти ослепляюще яркие малахиты больше никогда не будут смотреть на него с прежним обожанием и любовью. Эта мысль пробирала насквозь затрагивая самые тонкие струны души, которая уже, казалось, не может жить в этом хаосе ненависти и отвращения, она не может больше чувствовать, не может, не может, НЕ МОЖЕТ!!! Но она могла, еще как могла, и это одновременно и радовало и пугало. Именно так, в очередной раз погрязая в собственных мыслях, Попов добрался до работы. Этот день как и все предыдущие обещал быть скучным и однообразным, не приносящим ни радости, ни удовлетворения от жизни, а лишь забирающий остатки сил и энергии. Первый урок у 11-Б класса, надежда увидеть его снова, если и теплилась, то на самых дальних задворках его пропитанной гнилью души, до которых еще не успела добраться вся та мерзость переполнявшая его с каждым днем все больше и больше, уже лившись через край. Какого же было его удивление, когда выйдя из своей подсобки он увидел высокого кудрявого мальчика, заметно исхудавшего, с синяками под глазами, но живого, в целости и сохранности. Его мальчика, его самого любимого и обожаемого, ради которого он был готов пойти на все. Зеленые глаза Шастуна ни капли не потускнели, а наоборот, кажется, стали светиться еще больше, излучая собой неимоверное желание и стремление к жизни.Арсения это безусловно радовало, но что-то внутри постанывало, болело и скреблось. Его заполнило чувство одиночества, что это лишь его крест, который он будет нести до конца своих дней, которых осталось не так уж и много. Но это странное и неизведанное чувство отходило на второй план, уступая место безграничной радости и решимости все исправить. За последние недели это были самые лучшие и светлые чувства, что он испытывал, а ощущались они как взрыв невероятной силы и величины, после которого в душе и внизу живота разливалось нечто теплое и приятное, что казалось могло окутать и согреть собой весь жестокий и безжалостный мир, именно это была настоящая любовь. Любовь. Со своими изъянами, огрехами и непростительными ошибками, но всё ещё живая и излучавшая ярчайший свет, увидев который ты готов ослепнуть, лишь для того, чтобы прикоснуться к этому нежному, манящему и далекому чувству еще хоть раз. Именно в этот момент Арсений был готов на все, на любые подвиги и жертвы лишь бы его услышали, он и мечтать не мог о понимании, и даже о том, чтобы быть услышанным мог грезить лишь украдкой, понимая, что он сделал. Поэтому вырвавшись из своих размышлений и поняв, что он стоит в оцепенении уже несколько минут, он лучезарно улыбнулся и сказал лишь одну фразу: " О, Антоша, я очень рад снова видеть тебя в школе, подойди ко мне после уроков по поводу твоего отсутствия». Конечно, ни о каком отсутствии он даже и не собирался говорить, это было лишь прикрытие для того, чтобы поговорить о реально важных вещах. … Сердце Антона на секунду остановилось, а потом, казалось, сделало кульбит, после чего забилось в тысячи раз быстрее. Антоша, Антоша, Антоша, серьезно? Как у него только язык повернулся так его назвать, как он посмел? После всего, что он сделал, после того как буквально вырвал из него всю душу, попутно растоптав и щедро облив её грязью. Но при этом другая часть его души радовалась, пела и ликовала, полная надежды, что он изменился и переосмыслил все свои прошлые действия, его всего буквально разрывало на две части. Пока Антон пытался определиться, что ему делать, он понял, что молчание затянулось и, подняв голову для ответа, он увидел ярчайшие голубые глаза полные надежды, смотревшие на него в ожидании и самую искреннюю улыбку, что он когда-либо видел, после этого обезоруживающего взгляда Хатико все что он смог из себя выдавить это: " Хорошо, Арсений Сергеевич». Антон сам не понял, как согласился на эту авантюру и уже боялся того, что ждет его дальше, но сделать уже ничего не мог, поэтому решил, что теперь терять ему уже нечего, а после этого разговора он сможет хотя бы чуть-чуть прояснить ситуацию, поэтому решение идти на эту встречу пришло само собой. Что ж, если гора сама идет к Магамеду, зачем сопротивляться, поэтому Шастун решил в очередной раз подчиниться. После этого все уроки шли своим чередом не выбиваясь из общей массы чем-то экстраординарным, казалось, что его отсутствие никто и не замечал, но это скорее играло ему на руку, потому что самое последнее чего сейчас хотелось это бесконечных расспросов. Вот так вполне обычно и даже заурядно пролетели все семь уроков, но единственное, что занимало все его мысли на протяжении всего дня — это предстоящая беседа с Арсением Сергеевичем. Конечно, ему было до безумия страшно, страшно, что весь тот ужас, который он испытал в прошлый раз повториться вновь. И это было самое пугающее, потому что Антон все ещё отчетливо помнил, охватывающий его страх и панику, и то как безвыходность его незавидного положения обухом ударила по голове, он помнил как бился в истерике и слезах, молив о помощи, прощении и пощаде, но его не услышали, а вдруг сейчас будет точно также. Перспектива вновь быть разбитым и растоптанным на тысячи мелких осколков уж слишком пугала и отталкивала, потому что в прошлый раз собрать себя обратно далось с невероятным трудом и усилиями, ведь именно в этот период он чуть не совершил самую главную ошибку в своей жизни, и допустить, чтобы всё это повторилось вновь Антон никак не мог. Но вот полный страхов и сомнений Шастун подходит к дверям злополучного 37-го кабинета, руки трясутся как никогда раньше, а мандраж пробивал его тело насквозь, но надо идти. Нужно просто поднять руку и постучать в эту чертову дверь, но как же это сложно. Как бы Антону хотелось переместиться в прошлое, где ему лет 10, где он не знает всей боли предательства и неразделенной любви, когда он верил, что в космос можно улететь лишь только захотев так сильно, но сейчас он вырос, познав всю жестокость и безжалостность этого мира, вырос и узнал, что в космос можно улететь лишь под волнами наркотических бэд-трипов. Пока его разум переполняли страхи. волнения, сомнения и противоречия тело само по себе открыло дверь и вошло в столь пугающий кабинет. На этом моменте он словно вынырнул из своих мыслей вернувшись в реальность, перед его взором предстал абсолютно пустой кабинет, пока никого не было Антон абсолютно спокойно положил свои вещи на последнюю парту третьего ряда и уже было хотел сам приземлиться рядом, но тут он услышал голос, исходивший из той самой злополучной коморки: " Антоша, проходи я тебя уже жду», сам обладатель голоса так и не показался, но его уже ждали, а значит надо было идти, и он пошел, но по мере приближения к этому маленькому, но такому ненавистному помещению, в горле начал образовываться стойкий ком, а на глаза наворачиваться слезы: " Самое главное не заплакать, главное не заплакать, не заплакать, не заплакать, не заплакать» — повторял он себе как мантру, ведь нельзя снова давать волю эмоциям, тем более при Попове. Но вот прикладывая свои последние силы, чтобы не заплакать в первую же минуту их разговора, Антон входит в коморку и видит ни чуть не изменившиеся помещение, все такой же неизменный письменный стол, стоящий рядом стул, и довольно большое количество стеллажей со всяким барахлом, Попов стоял неподалеку от стола и смотрел прямо на него, как же Шастуну безумно хотелось отвести взгляд в пол и убежать, или закрыть глаза и упасть, расплакавшись на том же месте, но он стойко поднял голову и из последних сил посмотрел прямо в два голубых озера, что одновременно и манили к себе, как бы приглашая погрузиться и утонуть в них без каких-либо шансов на спасение, и пугали своей глубиной, ведь окунувшись в их голубизну можно задохнуться и уже никогда не выплыть обратно, но сейчас они передавали огромнейший спектр эмоций, там можно было увидеть всё, от раскаяния до блесток радости, но ярче всего в них читалось беспросветное сожаление за всё содеянное. — Присаживайся, нам предстоит долгий диалог — только что и смог выдавить из себя Арсений. Антон сел на стул, развернутый влево от стола и закрыл глаза, чтобы не расплакаться, потому что сдерживать поток слез с каждой секундой становилось всё труднее, но спустя секунд сорок, он почувствовал, как кто-то на него пристально смотрит, открыв глаза, он увидел перед собой преподавателя, сидевшего на корточках. Антон резко дернулся тут же вспомнив, как начинался последний их диалог и к чему он привел, но Арсений Сергеевич поспешил его успокоить. — Не бойся, прошу тебя не бойся я больше никогда не прикоснусь к тебе, без твоего разрешения — За что, просто скажите за что, чем я заслужил такое отношение — голос Антона становился все тише и тише, а к концу фразы уже начал срываться на плач, он перестал сдерживать свои слезы, которые уже текли рекой. — Прости, прости, прости, прошу, умоляю, прости меня, я понимаю, что сейчас я не имею право даже мечтать об этом, но хотя бы выслушай меня. — ЗА ЧТО, ЗА ЧТО ТЫ ТАК СО МНОЙ ПОСТУПИЛ — голос Антона срывался на оглушительный крик, постепенно затихавший и переходивший в истерику, слезы бесконтрольно текли по щекам. Он уже ничего не мог сказать, а только плакал, даже не заметив, как Арсений сидевший до этого на корточках упал на колени, прижавшись головой к коленям мальчика, он тоже плакал, но это были другие слезы, слезы сожаления, раскаяния, а самое главное понимания, что же он на самом деле натворил. — Прости, я умоляю тебя прости — преподаватель поднял взгляд пронзительных глаз и посмотрел на Антона настолько внимательно, словно пытался считать каждую деталь его внешнего вида, чтобы запомнить и отпечатать в своей памяти надолго, навсегда — я.я понимаю, что и всех слов этого мира не хватит для того, чтобы описать насколько мне жаль, я готов сделать всё что угодно, чтобы ты меня простил, ради тебя я готов на любые жертвы. Антон наконец открыл глаза и увидел перед собой уже совсем другого человека, это был уже далеко не тот наглый и самодовольный Арсений, очаровывающий любую девушку одним лишь взглядом, перед ним был абсолютно жалкий и раздавленный человек казалось бы молодой, но выглядел, как старик истративший свою жизнь на страдания и бесконечные поиски, но так и не нашедший, а возможно даже потерявший. Этот вид был способен разжалобить любого, кто хотя бы мимолетом посмотрит на него, но не Антона, у которого вместо сердца был огромный кусок льда, прячущий его хрупкое и чуткое нутро от этого жестокого мира. Слезы тут же высохли и боле не появлялись у него на глазах. Шастун абсолютно холодно посмотрел на преподавателя, распластавшегося у его ног, и с неприсущими ему ранее злобой и раздражением по буквам отчеканил: — Причина. Причина, по которой вы смогли так беззаветно и безответственно воспользоваться мной, а наигравшись моим беспомощным телом бросить, как использованную, поломанную и никому неинтересную игрушку. Слезы все продолжали течь по щекам преподавателя, их поток казался нескончаемым, а истерика маячила уже совсем близко, готовая в любой момент накрыть его с головой, не давая возможности даже продохнуть. — Зачем, зачем ты так говоришь, ты же прекрасно знаешь, что это совсем не так, ты же знаешь, что кроме тебя в этом ебаном мире мне больше никто не нужен. НИКТО!!! ПОНИМАЕШЬ НИКТО! И так будет всегда, всегда.- голос Арсения начал срываться на крик, а после совсем охрип. — Всегда? Да ладно, и сколько же продлиться твое навсегда? Месяц, может другой, пока я буду для тебя боким и ласковым, пока я буду удобной марионеткой в твоих руках или же наоборот обычной секс куклой для удовлетворения базовых потребностей. Сколько продлиться это навсегда? Можешь даже не говорить, мне все равно, абсолютно все равно, мне просто интересна настоящая причина, так за что? Внутри Арсения что-то надломилось с оглушительным треском и гулко грохнуло куда-то в пятки, он начал плакать, даже не плакать, а безудержно рыдать, захлебываясь в собственных слезах. — Я…я.я. — он пытался выдавить из себя такие нужные в этот момент слова, но не смог сказать ничего, абсолютно ничего. — Так я и думал, вот и все, что вы из себя представляете, Арсений Сергеевич, жалкое ничтожество, валяющиеся у меня в ногах, запомните этот момент, прочувствуйте, если конечно осталось чем, и подумайте, а какого было мне… — с этими словами Антон резко поднялся на ноги, взял свои вещи и ушел, даже не обернувшись, оставив историка наедине со своим мыслями и с брошенными напоследок словами, которые будто зависли в воздухе и разрезали и без того измученную душу учителя на еще более мелкие части. Попов остался совершенно один, рыдать в своей коморке, задыхаясь в этом болезненном одиночестве. Наконец-то он полностью осознал и прочувствовал на себе, что же на самом деле он натворил. Но делать что-либо было уже слишком поздно, да и сил на это больше не было. Неужели их история закончиться, так и не начавшись, верить в это совершенно не хотелось, но похоже это было так. Эта мысль била по вискам с невероятной силой. Надо было идти дальше и бороться, но нет, Арсений уже не мог, потому что темнота, от которой он с таким усердием убегал, все-таки настигла его и поглотила, не оставив после себя ни капли хорошего или светлого, теперь его душа полностью прогнила, лишившись последних лучиков надежды.