interlude

      — Ты когда-нибудь спишь? — Вопрос, заменяющий приветствие.       И остающийся без ответа. В который раз. Сёко блёкло улыбается, только за спиной щёлкает дверной замок, и делает очередную затяжку. Зыбкое кружево дыма устремляется к небу, норовит оплести то своими нитями, но развеивается, так и не достигнув цели.       — Ты сегодня рано.       — Рано утром, ты хотела сказать? — Голос Нанами пропитан скептицизмом, хотя она наверняка знает, что он ценит подобное ожидание.       — Оставь нотации для студентов. Как врач я прекрасно понимаю состояние своего организма.       Вздох.       — И продолжаешь калечить его?       Смешок тонет в глухих сумерках — пустое волнение о той, кому под силу обернуть этот процесс. Сёко щурится, бездумно смотря вдаль — там, около горизонта, уже начинает дребезжать рассвет. Время, и правда, позднее, но едва ли она признается. И он знает причину.       С тихим стуком на прикроватную тумбочку опускаются часы. Шелестит ткань — галстук юркой змейкой соскальзывает с нагретого под воротником места и обвивает спинку стула. Очки, костюм — ей не нужно оборачиваться.       Всё это они уже проходили.       — Как на работе? — Шаги позади становятся отчётливее. Сёко подставляет лицо под слабый поток ветра и глубоко вдыхает. Где-то уже распускаются хрупкие космеи. — Слышала, вы почти вышли на след одного из особых.       На острые плечи опускается нечто тёплое.       — Громко сказано. Нашли только пару зацепок. — Нанами разглаживает ткань рубашки над её локтями и тянет задумчивое "м-м". Как и всегда, сосредоточен. — Бессонница?       — Прямо в цель, семь к трём.       Сильные руки обвивают её талию. Сёко опускает взгляд — машинально, проверяет, цел ли он, упуская из внимания то, что Нанами едва ли бы дал кому-то из проклятий подойти к себе — и качает головой. В объятиях сквозит неприкрытое беспокойство.       — Бросала бы ты это дело, — он отстранённо смотрит на струйку дыма и неуловимо касается щекой каштановых прядей. Хмурится – знает, уговоры бесполезны. — Ничем хорошим не закончится.       — И это мне говорит тот, кто ежедневно подвергает свою жизнь опасности?       Снова повисает молчание. Сёко будто слышит, как в голове Нанами скрипят мысли — сплетаются в клубок и отпускают натяжение, растворяясь в последующем выдохе. Ветер поднимает волну мурашек вдоль позвоночника, заставляя прижаться ближе; она откидывает затылок на чужое плечо и прикрывает глаза.       Следом приходит спокойствие.       Нанами позволяет себе расслабиться: струны его выдержки слабеют, взгляд теряет обыденную жесткость, скользя по её лицу подобно волне при отливе — вязко, неторопливо, деликатно. Фиксируя в памяти каждую деталь — никогда не знаешь, какой из дней станет последним, а моменты, проведенные вместе, ценились выше любых золотых гор.       Спорить не имеет смысла: она упряма, он непробиваем. Не помогут ни вздохи, ни суровое выражение — ответ точь-в-точь не заставит себя ждать; оба знают, что это всего лишь проявление заботы, неловкой и непривычной, но рвущейся наружу. Душу надламывает, выворачивает наизнанку — хватит с них потерь, пусть те в будущем и неизбежны.       Именно поэтому Нанами всегда рассчитывает время, чтобы успеть вернуться к ней. Именно поэтому Сёко всегда следит за уровнем собственной проклятой энергии, чтобы успеть вытащить его и с того света, если понадобится.       Она едва жмурится — непрошенные образы, которые вторгаются в сновидения каждую ночь, вновь пытаются просочиться в сознание. Он знает причину — и губы легко касаются женского виска, пока руки заключают Сёко в его территории, единственной под силу Нанами. Мягкий, будто пресловутый дым, выдох ласкает ухо:       — Идём.       Почти скуренная сигарета остаётся тлеть; лучи продолжают пробиваться сквозь завесу ночи. Они теряются в волнах шёлка, выкрадывая последние мгновения перед новым днём, который украдет их друг у друга.       И сон приходит незаметно.