interlude

       Утро не ведает пощады.       Сёко прикрывает глаза рукой, разбуженная скользнувшими в комнату лучами. В голове шумит; последние полчаса прошли на грани сна и яви, но к последней ей возвращаться пока не хотелось.       Место рядом пустует. Она прислушивается: со стороны совмещённой с гостиной кухни доносятся приглушенные звуки. Шипение и скрежет по металлу — долго гадать не приходится.       Сёко нехотя поднимается, накидывает лёгкий халат и плетётся по следу.       Нанами выглядит бодро и погружен в процесс: чёткость его движений наводит на мысль, что в сковороде скрывается один из проклятых духов низшего ранга. И судьба того ждёт незавидная — лопатка в выверенной пропорции опускается на разогретую поверхность, перемешивая содержимое.       Косое солнце подсвечивает белизну его футболки, золотит ещё немного взлохмаченные пряди — похоже, проснулся не слишком давно. Но её будить не стал, верный себе и принципу "тебе нужно больше отдыхать"; в утреннем сиянии Нанами кажется миражом, игрой шальных лучей, что тому же принципу дерзнули возразить.       Сёко подплывает к нему и заключает в объятия со спины, удостоверяясь в настоящем. Щека льнёт к чужому плечу, тело жмётся ближе, глаза слипаются — пожалуй, она вздремнёт ещё немного. Нанами полуоборачивается — специальный заказ подождёт — и вздыхает: так ничего не выйдет. Но едва ли об этом стóит жалеть.       Утихают звуки, гаснут огни на плите — он меняет положение и наклоняется, чтобы коснуться каштановой макушки губами. Сёко чуть задирает голову — взгляды, сонный и осознанный, встречаются; время замирает, растягивая момент любования до несуществующих пределов.       Но оборвать его приходится — базовые процедуры утром никто не отменял. Она нехотя выворачивается из плена рук и исчезает в ванной, давая возможность закончить начатое. Холодная вода немного приводит Сёко в чувство, пусть и тягучее, томное ощущение после сна развеять не так просто; ей бы вернуться и не покидать границ кровати до следующего дня, однако Нанами не оставляет шанса.       Когда она вновь входит в комнату, взгляду предстаёт сервированный стол. Воздух подёргивается дымом — завтрак ещё горячий; пахнет кофе и свежей краской. Газета едва шелестит в чужих руках. С губ слетает тонкий выдох: даже если разверзнутся и обрушатся на мироздание небеса, он останется прежним.       Часы мигают половиной одиннадцатого, тихо стучат приборы — они почти не разговаривают за едой, каждый погруженный в свои мысли. Иногда Сёко кажется, что происходящее — лишь продолжение сна, а умиротворение и уют, не покидающие этих стен, — иллюзия. Жизнь практически не изменилась с того момента, как отношениям было решено дать зелёный свет, но сознание отчаянно пыталось отыскать подвох.       Иногда Нанами ловит себя на похожем ощущении. Слишком просто, слишком стройно всё складывалось; однако сомнения отвлекают от важного — от настоящего. От глаз, наливающихся цветом гречишного мёда, несмелых поначалу касаний и поцелуев украдкой — всего, что ворвалось в быт волной, перестраивая незыблемый годами распорядок. И тот перестроился — другая жизнь осталась далеко позади, будто никогда и не существовала.       Пустеют тарелки, мелеют чашки, заканчивается газета — руки вновь находят друг друга и сплетаются, передавая тепло. Вновь замирает и время, позабытое за пределами разделённого на двоих мира.       Беспощадное утро плавно перетекает в блаженный день.