3.
25 октября 2022 г., 17:59
Его настойчиво трясут за плечо, буквально вытягивая из сна упорством. В комнате стоит мрак. Зашторенные плотными занавесками окна не дают и капли света, близко расположенные предметы практически не различимы — заметны только какие-то угловатые очертания, но не более. Открывая глаза, Ёнджун несколько раз моргает, словно это поможет ему разглядеть хоть что-нибудь, однако попытки оказываются безуспешными, пока в его руку не вцепляются сильнее и пока юноша не вспоминает причину своего своевременного пробуждения. Он немного поворачивает голову в сторону раздражителя и на ничтожный миг зависает, встречая глубокие тёмные глаза напротив. В этих глазах собран весь мрак комнаты, вся пустота Вселенной.
И это ужасно пугает не до конца проснувшегося Чхве.
От того, как дёргается юноша, Юнги и сам вздрагивает, мгновенно прижимает к себе дрожащие руки и только чудом не падает, задыхаясь неожиданным приступом спазма бронхов. На лице — хоть в темноте это и видно очень уж плохо, — сменяется целая гамма эмоций, завершающаяся полнейшим огорчением и виной; Мин резко опускает голову, утыкаясь взглядом в пол, и сопит виновато, будто бы только что сотворил какую-то пакость. В данный момент, прямо сейчас, он похож на напуганного ребенка, которого избили ни за что, обругали всеми возможными словами и оставили совсем-совсем одного. Такой Юнги — самое страшное существо на всей планете, поскольку такой Юнги — крайняя степень его тревоги. Находясь в данном пограничном состоянии — а Ёнджун пару раз уже сталкивался с этим, — Мин способен на всё. Он себя не контролирует, себя ни с кем не сравнивает, никак не позиционирует.
Действительно «существо».
Чхве приходится соображать быстро, даже моментально; в таком деле всегда требуются точность и скорость, и юноша еле успевает перехватить хёна за край кофты, когда тот уже почти срывается с места. Стоп-сигнал. Юнги застывает на месте, крепко зажмуривая глаза и прикусывая до крови губы, и стоит так до тех пор, пока его не отпускают: он, как загнанная хищником жертва, напуганный и истощённый. В нём нет сил на сопротивление и нет сил на мольбы о помощи, невзирая на то что помощь нужна просто катастрофически.
— Ты спал? — для чего-то спрашивает Ёнджун, несмотря на то что точно знает ответ на этот глупый вопрос. Сонный разум не даёт ни единой хорошей мысли, потому соображать получается очень туго; юноша все-таки старается. — Прости... Иди сюда.
Молчание. Такое тягучее, вязкое, что кажется, оно окутывает все предметы дополнительным густым слоем своеобразной слизи. Во мраке Чхве видит только Мина, трясущегося с ног до головы и определённо мечтающего умереть в эту же секунду. Ёнджун не знает, как это ощущается, но знает, что оставлять хёна в таком состоянии себе дороже. Раньше положенного приходить на похороны лучшего друга — нет, близкого человека, — совсем-совсем не хочется; юноша не готов принять тот факт, что Юнги совсем в реальности тонет, не способный принять себя самого.
— Пожалуйста, Юнги, — Ёнджун снижает голос почти до шёпота, говорит мягко, спокойно и ждёт, очень ждёт, что старший к нему обернётся, да только Мин не реагирует, совсем не меняя позы и практически не дыша. Его паника растекается волнами, смешивается со вновь наступившим молчанием и взрывается вспышками подступающего волнения Чхве. Юноше приходится тихо встать с кровати, чтобы оказаться рядом: шуметь сейчас нельзя, любой звук, любое действие могут стать спусковым крючком — Юнги сбежит сразу же, как заподозрит «опасность».
Он себя совсем не контролирует. Он не способен.
Мин не реагирует, когда на его плечи аккуратно укладываются горячие ладони, не реагирует, когда Ёнджун бережно обхватывает его хрупкое, истощенное неспокойным мозгом тело, и только спустя пару минут прижимается сам, утыкаясь в теплую футболку друга, но не расцепляя и не убирая рук. Поглаживая старшего по спине, Чхве мысленно обещает вернуть всю боль тому, кто посмел окунуть Юнги в состояние полной разрухи.
Вернуть, естественно, в десятикратном размере.
♬♩♪♩ ♩♪♩♬
Он тушит вторую сигарету и машинально вытаскивает недавно купленную пачку, однако в последний момент тормозит себя и убирает руку от кармана синей куртки, несколько висящей на плечах. Поднимает голову к небу, рассматривая пуховые облака, и долго думает о том, какая погода настигнет его к концу смены. Наверное, никакая. У Чонгука смены, кажется, совсем не кончаются, перетекая из одной в другую. Он вечно на работе, вечно в машине; ему нет времени на что-то другое. Жизнь состоит из смен и непродолжительного сна. Иногда в плотный график вклинивается учёба. Всё крутится водоворотом, повторяется из раза в раз и до тошноты уже доводит. У Чона нет такого выгорания, как у Хосока, невзирая на то, что Хосок имеет меньшую нагрузку. Да только сравнивать себя с другими не в компетенции Чонгука. У него своих проблем тоже навалом. Например, одна из них стоит совсем рядом, с лёгкой неприязнью глядя на несколько замызганную форму своего партнёра; Тэхёну брезгливости не занимать, как впрочем и эгоистичности. Ким холодный, подобно ледышке, и чёрствый, до потемнения в глазах прямолинейный и самовлюблённый. К сожалению, не только Тэхён себя любит — его бессовестно обожает и Чонгук, сколько бы зла не получал от этого засранца. — Так и будешь молчать? — не выдерживает Ким и всё же отворачивается, чтобы не смотреть на неаккуратность парня. Его до дрожи внутри доводит свинское отношение к вещам, и Чон знает об этом лучше других. В их квартире грязных вещей просто не существует — это неприемлемо. — Слушай, ты меня бесишь сейчас. Да, в конкретный момент, — ничуть не стесняется Чонгук, ладонями проводя по лицу и стараясь хоть немного взбодриться. — Если бы ты знал, насколько сильно я злюсь на тебя, ты бы не пришёл. Ким кривит уголком губ и пожимает плечами. Ему сложно понять, что такого ужасного он совершил. На парковке рядком стоят белобокие машины и только несколько выделяются неприятным жёлтым цветом. Чонгук хотел бы сказать, что его средство передвижения — белое, однако не может этим похвастаться. Он имеет более сложную работу. Хочется закурить. Желание щекочет изнутри, заставляя сглатывать сухость; Чон несколько раз проводит языком по потрескавшимся губам и прикрывает глаза. Отдых пошёл насмарку еще с самого появления Тэхёна. Зачем тот пришел? Испортить настроение к концу рабочей смены? Похвастаться своими «достижениями»? — Я ничего тебе не сделал, Гук-и, — снова заговаривает Ким, полностью игнорируя нахмуренные брови партнера, и фыркает, приподнимая уголки губ в неприятной усмешке. Он точно своих поступков не стыдится и не собирается. Для него всё, что делается, правильно. Других вариантов не существует. Тэхён не тот человек, который будет принимать и рассматривать чужую точку зрения. Слишком неисправимый. Избалованный ребёнок. У Чонгука не хватает сил, чтобы высказать все, о чем он думает. Мыслей столь много, что они непрерывно назойливо жужжат, роятся, подобно пчёлам, и мешают сосредоточиться на чем-то другом. Разочарованно простонав слова проклятья, Чон достаёт пачку сигарет и всё же зажигает новую, надеясь увидеть очередную брезгливую гримасу на лице возлюбленного. Эффект просто поразительный: Тэхён почти вырывает никотиновый цилиндрик из чужих рук, да быстро получает шлепок по пальцам, после чего, не скрывая своего презрения, отходит на пару шагов назад. Чонгук затягивается посильнее и снова смотрит на облака. Пока что только погода его не разочаровывает. Солнце золотится на цветных листьях, уложенных сплошным ковром по асфальту, создает блики на немытых стеклах автомобилей, подобранных по принципы «ты похож на меня, я похож на тебя — у нас много общего». Их красные носы высовываются на столько, на сколько это принято в ряду; Чонгук ненавидит перфекционизм, с которым эти громады выставляются. Впрочем, не такие уж и громады... — Конечно, ничего не сделал. Ври себе дальше, — Чон выпускает в сторону сигаретный дым и недовольно морщится, сжимая переносицу пальцами. От бессмысленного разговора начинает болеть голова в затылочной области. Боль передается к натруженному позвоночнику, и парень тяжело перебарывает желание сесть прямо здесь. Это было бы неплохой причиной ещё большей злости Тэхёна. — Ты меня совсем не слушаешь. Я тебе что говорил, когда ты решил отношения с Юнги завести, а? Ну да, конечно, очень ты ценишь моё мнение! Спасибо. — Можно конкретнее? — приходит время хмурится и злится Киму. Он смотрит на Чонгука с неожиданно возникшим превосходством, и Чон за это хочет хорошенько вмазать по красивому лицу. — Можно, — сразу же реагирует Чонгук и выпрямляется, наконец отделяясь от злополучной стены, которая так нервирует Тэхёна. Сдаваться парень не собирается, своё мнение отстоит, несмотря на то что оно никому не сдастся. — Да, Тэхён, у нас свободные отношения, поскольку так решил Великий Ты, но иногда можно и меня немножечко послушать. Всех своих партнеров, в том числе и меня, ты легко используешь, всеми пренебрегаешь. Я не жалуюсь, потому что знаю, что без меня ты подохнешь. Да только не в этом суть. Когда ты выбрал своей целью бывшего одногруппника, я заведомо знал, чем может всё обернуться. Поигрался и бросил, да? Тебе настолько плевать на чужие чувства? Тебе настолько плевать на других? — Чон не сразу замечает, что говорит на повышенных тонах, но пресекать это уже не намерен: раз начал, значит надо продолжать. Злость закипает в крови, сердцебиение учащается. Если бы Чонгук не был таким уставшим, он бы смог держать себя в руках и так активно не жестикулировал бы. — Блин, да мне искренне похер, отшил ты свой очередной «кошелёк» или нет! Меня бесит, что я тебя заранее предупредил: с Мин Юнги лучше не связываться. Ты его к черту разобьёшь! Хотя стоп... Уже разбил. Ты потоптался по нему грязными ботинками, как по коврику в прихожей! Я знаю то, чего не знаешь ты, однако почему-то ты смеешь раскрывать свой рот и давать советы направо и налево, хотя этого никто не просит! Ты вечно давишь на больное, Тэхён! Вечно! Ты мне сам показал сообщение, которое недавно настрочил Мину. Совсем мудак или что? «Возьми себя в руки и перестань строить бедняжку, может тогда тебя не будут бросать. И не забудь почаще улыбаться и взаимодействовать с людьми, а то выходит неважно», — цитирует он и ненадолго замолкает, шумно вдыхая и выдыхая воздух. От злости уже начинает потряхивать. — Ты... Господи... Почему я влюблён в такую эгоистичную мразь!? Для тебя не существует никого вокруг, чёрт бы тебя побрал. А я-то беспокоюсь каждый раз... Не дурак ли!? Дурак, не иначе. Тэхён ничего не отвечает, рассматривая лицо партнёра, и спокойно продолжает стоять, словно его не называют конченным придурком. Его спокойствие выбешивает младшего ещё больше, и Чонгук машинально тушит сигарету о ладонь, скрипя зубами и думая о том, как сильно он зависим от человека. Стоит найти лекарство от такой зависимости, пропить курсом и забыть это каменное лицо. Забыть тёмные глаза, вихры чёрных волос. Забыть пальто, идеальную чистоту в доме. Иногда Чону кажется, что его подсознание само просит брать побольше смен, дабы меньше смотреть на человека, причиняющего слишком много боли. Чонгук уже давно смирился с отношением к нему, да только вот с отношением к окружающим до сих пор смириться не может. Ему противно от выходок возлюбленного, противно от того, что он сам не может научить Кима чему-то дельному, противно от осознания никчемности своих слов. Чон будто бы в пустоту постоянно говорит, а пустота в ответ только молчит равнодушно. — Ты закончил? — голос у Тэхёна более чем спокойный, в нём даже некоторое удовлетворение проскальзывает, и Чонгук срывается: буквально делает угрожающий шаг в сторону Кима, сжимает покрепче кулаки и... — Вот ты где! — дверь за спиной хлопает и взбешённого Чона хватают под локоть. Сокджин так крепко впивается пальцами в кожу под курткой, что парень, пойманный в ловушку, не может сопротивляться и его утаскивают к машинам. — Там срочный вызов, а ты прохлаждаешься! Пыхтя не остывшим бешенством, Чонгук позволяет управлять собой, лишь взгляда своего не сводит с Тэхёна, который остаётся до головокружения спокойным. Сокджин точно появился вовремя: парень хорошенько бы ударил возлюбленного и мог бы вынести ему несколько зубов. Вовремя его остановили. Вовремя... — Когда тебя уволят? Ты стал агрессивной псиной, мне это не по нраву, — губы Кима расплываются в равнодушной усмешке. Он стоит столь спокойно и бесстрашно, словно не пытается нажать посильнее на недавно зажившую рану. — Надеюсь, у тебя заберут эту дрянную куртку с крестом и ты станешь чуточку спокойнее. Надеюсь, тебя растопчут... Как ты сказал? «Грязными ботинками»? Проходит всего лишь один ничтожный миг, и Чонгук в полнейшем молчании срывается со своего места, намереваясь испортить высокомерную физиономию возлюбленного, дабы он не смотрел на него, как на шавку какую-то. Проходит всего лишь один ничтожный миг, и Сокджин перехватывает взбешённого до помутнения разума коллегу и тихо шипит: «Не сейчас, Гук-и! У нас слишком мало времени». Вероятнее всего, только это возвращает Чона в реальность, и он позволяет затащить себя в кабину жёлтого автомобиля. Его ярость скачет с высокой амплитудой, где-то в области сердца разгорается болезненный огонь; Чонгук только крепко стискивает челюсти до неприятного скрипа зубов и сжимает кулаки до побеления костяшек. Прямо сейчас ему нужно успокоиться, взять себя в руки и сосредоточиться на работе; он будет бесполезен, если продолжит беситься. — Едем на место аварии. Там как минимум семеро с тяжёлыми травмами. Это пока что. Там будет ещё несколько бригад «Скорой помощи», но нас попросили тоже примчать, — сообщает Ким, чтобы немного разрядить обстановку, и расстегивает ворот синей куртки, на которой красуется красный вышитый крест. Такой крест есть и у Чонгука. Совсем недалеко от сердца. Небольшой, аккуратный. — Только ты успокойся немного, ладно? — просит Сокджин неожиданно мягко и слабо улыбается. Чону хочется ответить, что он спокоен, как удав, однако состояние говорит обратное, и парень бессильно разжимает руки, которые от перенапряжения начинает трясти. Сосредотачиваясь на дыхании, он считает до десяти; под конец счёта в машину чуть ли не запрыгивает водитель, и, взвыв громкой сиреной, машина срывается со своего места. — Почему ты его не бросишь? Он так о тебе отзывается, что даже мне противно становится, — Джин откидывается на спинку сиденья и складывает руки на уровне груди. Он заметно нервничает, поскольку, видимо, и сам не знает, чего стоит ожидать от их поездки. — Это не твое дело, хён, — огрызается недовольно Чонгук и потирает ладони, мгновенно морщится, быстро переводя взгляд на свежий ожог, и с некоторым огорчением встряхивает головой, поджимая губы. Тушить об себя сигареты неправильно и плохо, именно так внушает ему Тэхён из раза в раз, да только парню плевать на правильность своих поступков. Особенно, когда он взбешён. Кто вообще следит за тем, что делает, в порыве ярости? Явно же никто. — Да блин... Я зависим от него, Джин-а. Не могу избавиться, как бы ни хотелось. Понимаешь, он как неизлечимая зараза: убивает изнутри и никак не отпускает, какие бы лекарства ни использовались. Я многое пробовал. Мы с ним дрались, я от него уезжал, мы ругались до ненависти, и все равно рано или поздно я сдавался и прибегал обратно. Надеюсь, это когда-нибудь закончится. Я уже выгораю, — Чон проводит пальцам по краю ожога, стараясь держать каменное лицо, и сдвигает брови к переносице. Мысли принимают тёмные оттенки, а вой реанимобиля сгущает краски до непроглядного мрака. В этой жизни всё заканчивается рано или поздно. Жизнь имеет свойство обрываться, и Чонгук это видел даже ближе, чем хотел. Он столько раз становился свидетелем чужого угасания, что его смерть ему столько боли уже не принесёт. Этим нельзя хвастаться, да парень и не хвастается, но помимо смертей ему удавалось хрупкие жизни и удержать. Такова работа фельдшера: ты либо спасаешь, либо выкладываешь все силы, чтобы в итоге назвать страшные цифры, намекающие на последний вздох. Тебе нет благодарностей за спасённого человека, нет никаких почестей — пациенты благодарят лишь врачей, к которым они попадают, и совсем забывают о том, что там в лесу, на дороге, где машины столкнулись, жизнь возвращали работники «Скорой помощи», а не практикующие специалисты больницы. — Давай-ка мы бинтом замотаем, — Сокджин вскрывает пачку новых бинтов и, не терпя возражений, берёт Чона за руку. Он накладывает повязку быстро и аккуратно — опыт работы ни пропить, ни забыть, — и выпускает младшего из своих тисков. — Будешь работать в перчатках, окей? — А я-то и не знал, что перчатки нужны, — по привычке ворчит Чонгук и хватает чемоданчик со всем необходимым сразу же, как слышит предупреждение о том, что они подъезжают. На улице всё так же хорошо, как и несколько минут назад. Разве что Тэхёна здесь нет, что несказанно радует. Люди толпятся вокруг, с любопытством разглядывают раскуроченные автомобили и шумят, невзирая на то что, вроде, стараются перешептываться. Неподалеку уже стоят две машины «Скорой помощи», и Чон только кивает знакомым фельдшерам, соскакивая с подножки реанимобиля. У него нет времени, чтобы подходить к ним, нет времени говорить — сосредотачиваясь на работе, Чонгук откидывает любые посторонние мысли в сторону, дабы быть уверенным в точности своих действий. Хосок шутит, что младший выглядит сурово, когда так погружается в обязанности, и что это уже профдеформация. Чонгуку от этого не смешно. Сокджин идёт следом. Ещё не известно, сколько людей достали, а сколько нет, поэтому Чон сам заглядывает в покарёженные машины. Судя по всему, белый Хендай вылетел на встречку, по пути развернул Киа и Шевроле и влетел в забор, после чего ему вбок врезался автобус и тоже развернулся. Из-за одного человека пострадало много машин и людей... Чонгука передёргивает. — Что-то мне явно соврали про пострадавших, — недовольно бормочет Ким за его спиной, переступает через осколки битого стекла и кривит уголком губ, когда видит лужу крови у одного из автомобилей. Ее хозяина явно уже забрали. — До ночи провозимся, пока пациенты закончатся. Чону плевать, о чём там бормочет его напарник; он заглядывает в машины, проверяет ручки и ищет людей, которых ещё не удалось достать из тисков деформированного металла. В какой-то момент парень приходит на помощь полицейскому, вытаскивающего грузного мужчину из салона. Пострадавший теряется в пространстве, говорит несвязно и постоянно повторяет свои слова, словно он не помнит, что их уже произносил. У него шок на лицо. А еще сотрясение мозга второй степени — слава подушкам безопасности! — и множественные ушибы. Пока Чонгук прощупывает вспухшую ногу мужчины, тот истерично смеётся и тычет пальцем куда-то в него. Парень просит пострадавшего говорить, и мужчина что-то мямлит. Из его речи слух улавливает жалобы на боль в пояснице и онемение ног, однако это быстро теряется в целом потоке невнятного бормотания. Чон не был бы хорошим фельдшером, если бы не умел вычленять из речи нужные ему данные. — Шок болевой. Перелом третьего поясничного позвонка, но, думаю, ходить после реабилитации сможет. Нервы не повреждены, — быстро диктует он подошедшему Сокджину, вводя пострадавшему успокоительное. — Нужно отвезти его в больницу, но это сделаешь ты. Я останусь и помогу, понял? Разгребать это все придется долго, поэтому ты ещё и вернёшься, как передашь пациента. Спорить с младшим не стоит — Ким согласно кивает и помогает уложить мужчину на каталку, после чего с помощью Чона загружает его в машину. Уточняет про некоторые детали, издает короткий вздох и машет водителю, чтобы он трогал с места. Провожая жёлтый реанимобиль взглядом, Чонгук возвращается к месту аварии и кое-как перебирается через покареженный капот Хендая, оказываясь в самой гуще аварии. Ни одна машина не горит, однако дым валит из автобуса — огонь успели потушить или огня не было, не понятно. — Эй! Нужна помощь? — парень срывается с места, когда замечает фельдшера, суетящегося у одного автомобиля. — Что там? — Ребёнок... Я не могу достать ребёнка! — волнуется обернувшийся коллега, совсем молодой парнишка со светлыми волосами. В его глазах стынет страх, волнение потряхивает руки; Чон сразу понимает, что фельдшер только-только начал работать в «Скорой помощи». Ох, не повезло парнишке... — Мне должен помочь мой напарник, но он... Я не понимаю, куда он ушёл. — Значит, помогу я, — сразу же реагирует Чонгук, успевая притупить нарастающее волнение. Он ненавидит вытаскивать детей, поскольку ненавидит видеть их боль. Ненавидит, но неизменно бросается на помощь, готовый спасать маленьких людей до последней капли своих сил. В вое сирен Чон добегает до машины и сразу же замечает девочку. Ее зажало между сидений вместе с детским креслом, а подушка безопасности добавляет узости пространству. К тому же двери машины с обеих сторон вдавлены внутрь — раскрыть их нереально практически, и парень тщетно дергает их несколько раз. Ничего не выходит. — Она без сознания, — констатирует молодой фельдшер, пытаясь помочь открыть злополучную дверь. — Родителей вытащили, а её нет... Весь удар пришелся на задние сиденья и я... Я не представляю, что с ней. Без паники. Чонгук делает несколько глубоких вдохов, сосредотачивая всё своё внимание на ребёнке: поза у девчушки неестественная, какая-то поломанная, да и дышит малышка поверхностно. Вдох-выдох. Парень разбивает остатки стекла, молясь на то, чтобы осколки не попали на девочку и старается открыть дверцу изнутри. Бесполезно. В проём окна Чон тоже не влезет... Всё деформировано, чёрт бы побрал конструкцию. Где-то над ухом щёлкает, отчего парнишка рядом вздрагивает, и Чонгук косится на водительское кресло. А если... — Сейчас будем срывать дверь спереди, — быстро командует он, немного отходя к капоту. Руки начинают свою пляску, но причина кроется вовсе не в волнении: последнее время у парня вечно от перенапряжения трясутся пальцы. Стоит провериться. — На счёт три хватаешься и тянешь, что есть силы. Дверь висит на соплях, но попотеть придётся, понял? — кивок со стороны удовлетворяет; Чон хватается за рамку окна. — Один, два... Три! Они тратят свои силы впустую. Деформированная дверь не поддаётся, машина только предательски скрипит. Вторая попытка тоже ничего не даёт, парнишка, чьё имя Чонгук не знает, режет руки об осколки стекла, однако от помощи отказывается. Они пробуют второй раз, третий. Чон чувствует осколки, впивающиеся в кожу, и ругается, снова тянет металл на себя. Не получается. Не выходит. Паника ударяет в голову, парень ей задыхается, не успев унять. — Тогда... Нам нужен план, чёрт возьми... Да что это... — Чонгук отвешивает себе пощечину, сглатывает слишком громко и шарит мечущимся взглядом по окружению. Люди, металл, асфальт... Все заняты, никто даже не обращает внимания на двух парней, которые суетятся у машины. — Эй! Кто-нибудь! — Чон машет руками, но его игнорируют. Если бы были ещё одни руки... Он уже жалеет, что отправил Джина прочь. — Зараза... Как тебя зовут, пацан? — парень ожесточенно дёргает дверь ещё раз; его пальцы соскальзывают, Чонгук валится на землю, сразу же подскакивает и выругивается. Бинт, намотанный на руку, пропитывается кровью и рвется, но сейчас это заботит меньше всего. — Хюнинкай... Кай, просто Кай, — быстро отвечает фельдшер, сосредоточенно думая. Через миг он подскакивает на месте и указывает в сторону багажника. — Наименее повреждённая дверь! У нас есть шанс успеть! Думать о правильности решения уже нет времени. Придется как-то пробираться через задние сиденья, потому что механизмы, позволяющие их опустить, повреждены. Но у Чонгука нет других идей, потому он срывается с места и протискивается к багажнику. Возникает новая проблема: сзади машину подпирает другая легковушка, места катастрофически мало. Щелчок со стороны капота заставляет в очередной раз вздрогнуть, Хюнинкай косится в сторону, перебарывает страх и мотает головой. Багажник открывают на счёт три и не с первого раза, узкая щель дает протиснуться только одному человеку, и Чонгук без вопросов выбирает себя, моментально стягивая объемную куртку с плеч. — Кай-щи, слушай сюда, у нас мало времени. Я забираюсь, достаю девочку и передаю тебе через заднее окно, ладно? Может тебе придётся сразу же протягивать мне куртку, я ее заверну, — командует он лихорадочно и медленно протискивается в узкий багажник. Дверь впивается между лопаток своими выступами, грудную клетку мгновенно сводит, однако Чон старается пробраться дальше, и вскоре у него получается вдохнуть нормально. Интересно, сколько синяков и ран останется после таких приключений? Парень кашляет, задыхается и кое-как перевешивается через задние сиденья. Футболка с треском рвётся, когда задевает острые штыри подголовников, да только это остаётся за гранью сознания. В глазах темнеет на долю секунды; Чонгук хрипло вдыхает и шарит рукой в поисках детского кресла. Далеко пролезть он не сможет, а на таком расстоянии что-то нащупать не получается. — Ты почти достал! — раздаётся радостный возглас, и, когда пальцы обхватывают край, Хюнинкай издаёт радостный вскрик, сразу же готовясь принять девочку. — Застряло... — хрипит Чон, прилагая все усилия, и всё-таки вытаскивает креслице, чуть ли не натыкаясь грудью на штыри, которые предательски касаются кожи. Кровь на миг холодеет. — Есть! Мы сделали это! Что происходит дальше, Чонгук помнит как в тумане: сначала к машине подбегают другие люди, потом ему помогают выбраться, девочку забирают, а потом парень оказывается на коленях перед маленьким хрупким телом. Грудная клетка малышки не движется, кожа кажется фарфоровой, и Чон тщетно старается сделать ей непрямой массаж сердца. После всего — провал в памяти. — Ты сделал всё, что мог, — рядом кто-то присаживается. По голосу становится понятно, что это Джин. Он протягивает кружку горячего чая и помогает взять её, поправляет накинутую на плечи куртку. — Я сделал недостаточно, — огрызается без особой злобы Чонгук. Он устал. Чертовски сильно для одного дня. Все старания были бесполезны — девочка умерла практически сразу, как её достали из злополучной машины. Почти сразу её маленькое сердце остановилось. Как же сложно терять детей. Пусть они даже и не твои. — Поедем в больницу? Обработаем тебе порезы. Ты всё равно герой, Гук-и, помни об этом, — Сокджин похлопывает по плечу и робко улыбается, оставляя ладонь на уровне лопатки и слегка поглаживая младшего по спине. На его куртке такой же красный крест, как и на куртке Чона. Они оба герои, как ни крути, хотя Чон уже в себе не уверен совсем. —Чонгук? Ты меня слышишь? Не грузись так сильно, ладно? А то ты совсем раскис, не понимаю, что с тобой делать. Я знаю, очень трудно принять факт того, что... — Заткнись, хён, просто заткнись. И не трогай меня пока, — парень зачёсывает растрёпанные волосы назад и достаёт телефон, завибрировавший в кармане. На экране высвечивается сообщение от Тэхёна: «Можешь сегодня не приходить. Я же мразь, могу и не пустить». Чонгук просто смахивает его, игнорируя полностью, и забирается в реанимобиль, усаживаясь рядом с каталкой. Вечер обещает быть хорошим. Нет, не в настроении дело — оно и так ниже некуда, — а в погоде, которая неожиданно быстро налаживается. Пуховые облака сменяются перьевыми, словно кто-то широкой кистью мазки наносит на постепенно розовеющий небосвод, солнце подсвечивает их края, золотит немного и перебрасывает лучики на землю, к разноцветным листочкам. На несколько секунд Чон замирает и глубоко-глубоко вдыхает; запах металла и медикаментов ударяет в ноздри, однако на это парню плевать. Он просто опускает голову, когда за Джином закрывается дверь, и рассматривает свои ладони, изрезанные стеклом и обожённые окурком, потушенным ещё при разговоре с Тэхёном. Домой Чонгук не вернётся, раз Ким этого хочет. Скорее всего, проспит где-нибудь в парке до утра или завалится на работу на очередную смену. Что там время терять, если можно просто жить в машине «Скорой помощи» и каждый раз умирать с пациентами? — Мы тебя подлатаем немного, — снова уверяет мягко Джин, проверяя пульс пациента, которого они везут в свою больницу. Мужчина на каталке без сознания, из чего Чон делает вывод, что обращались именно к нему. Чонгук не отвечает и просто откидывается на спинку сиденья, чувствуя затылком холод машины. Ощущения премерзкие: где-то внутри скребётся назойливое напоминание о том, что парень не успел спасти драгоценную жизнь. Так рвался и... не успел. Перед глазами всплывают обрывочные фрагменты: Чон передаёт ребёнка Каю в руки, со стороны подбегает второй фельдшер и звук словно начинает затихать; звон в ушах перерастает в звон в голове, схожий с громадным колоколом, парень старается его перебороть и слишком громко пыхтит, пробираясь через багажник наружу. Тело ужасно ноет. Составляя картину произошедшего, Чонгук начинает ненавидеть себя всё больше. Крики Кая о том, что девочка не дышит, что у нее нет пульса — реакции Чона можно позавидовать: он делает всё, как умеет, как научился за долгие месяцы практики. Но этого недостаточно. Чонгук знает, что этого всегда недостаточно! — Хватит, Чонгук. Тебе просто надо домой, — вырывает из мыслей Джин, перегнувшись через пациента и остановив нервное сдирание застывшей крови. — Ты сделал всё, что ты мог. Просто, видимо, так ей было уготовано. Домой. Чону определенно нужно домой.♬♩♪♩ ♩♪♩♬
Кофейня встречает теплом и приятным запахом кофе. Посетителей здесь совсем мало, заняты лишь крайние столы. Под вечер многие предпочитают брать напитки с собой и лишь единицы остаются за столиками, задумчиво глядя на улицу. Устраивать уютное место в столь разношёрстном районе довольно непросто, однако Чимин прекрасно справился с задачей. Сюда вложена вся любовь создателя, который предпочитает не скидывать всю работу на нанятых людей, а заниматься любимым делом самостоятельно. Пак — справедливый хозяин. — Вай, какие люди ко мне пришли! — сразу же машет рукой Чимин из-за стойки и лучезарно улыбается, встречая давнего друга. Кажется, что даже его глаза горят особенным восторгом. — Совсем хмурый и кислый, словно стряслось что-то. А ну-ка выкладывай! Я пока тебе сделаю какао. От энергии Пака заряжается и совсем измотанный Чонгук, который подходит к стойке без слов и садится на близко стоящий стул, наблюдая за баристой. Руки Чимина порхают над кнопками, быстро и отточенно управляют большим аппаратом, как прирученным зверем; Пак за работой улыбается совсем иначе, как будто тратит свое время на то, что его душе по нраву. Впрочем, так и есть: бросив институт, он полностью посвятил себя своему маленькому бизнесу, поскольку, поработав в кофейнях, Чимин нашёл свою отдушину. Это действительно дело его жизни. — Давай не унывай, Гук-и! — Пак ставит картонный стаканчик напротив друга и упирается локтями в стойку, рассматривая Чона с ног до головы. — Как ты в общем? — Если не считать того, что сегодня Тэхён выгнал меня из дома и я потерял ребёнка... О, да замечательно! — Чонгук натягивает улыбку, да только сам неожиданно огорчённо всхлипывает, и уголки его губ опускаются. От такой резкой смены настроения пугается даже Чимин, который впервые видит друга настолько расстроенным. — Эй, Гук-и! Ты чего это!? — сразу же начинает суетится бариста, становясь серьёзнее и взволнованнее. Он обходит свою стойку, садится на стул рядом и аккуратно касается чужого плеча, старается в глаза заглянуть, хотя сам Чон избегает зрительного контакта. — Ты... Ты не волнуйся на счёт дома! Я поговорю с Тэ и... — Нет! Не надо с ним говорить, блин, — напускает на себя ворчливости младший, отворачиваясь и сжимая пальцы до побеления костяшек. — Я сам поговорю. Просто навалилось всё... Пак улыбается мягко, успокаивающе, притягивает к себе друга и крепко-крепко обнимает, не говоря более ни слова. И Чонгук, уткнувшись лицом ему в плечо, постепенно расслабляет уставшее тело.
