Второе правило Нокса

Большая часть пятницы проходит для Эллы в рабочем тумане: когда вся голова занята одной задачей, а вся остальная жизнь течет себе где-то там, совершенно неважная. Элла забывает позавтракать, почти забывает пообедать — и только Хлоя силовым методом заставляет ее выйти из участка и поесть, и это было замечательно, потому что Элла смогла посмотреть на проблему под новым углом и найти решение. Она ищет паттерны в данных ФБР. Это так просто сказать «я программу напишу» и совсем другое — написать на самом деле, потому что задача, на самом-то деле, похожа на задачи планирования и на поиск оптимальных путей в графе, и это все далеко, далеко не так просто как кажется, особенно если учесть, что это не ее специализация. Но она вовремя спохватывается — спасибо обеду, — и не начинает решать проблему для общего случая. Им нужно только раскидать уже существующие данные. Они точно знают, что паттернов там несколько. Узлы этого графа — убийства, а ребра — перелеты, и именно перелеты и свяжут Элле это все. У нее есть доступ к информации о полетах и о пассажирах, очень важные люди наверняка никак не скрывались, им нечего же скрывать. Конечно, они не убивали сразу же в день прилета. Это же так утомительно! Даже если убийца прилетел в город частным самолетом — это же все равно полет, все равно куча времени в переезде, в движении, да и в работе наверняка тоже, они же не приезжают в города чтобы там убивать, конечно же нет. Они приезжают, чтобы работать. Они важные люди, занятые. А убийства — это способ снять фрустрацию, расслабиться. Кто-то нюхает кокаин, а эти вот… Наверное, мозги берегут. Здоровье. Наркотики — это нездорово. Убийства, несомненно, куда лучше, думает Элла и мысленно хихикает. Даже в мыслях у нее уже появляется истерическая нотка. Ты переволновалась, Элла, у тебя ж на фоне сейчас истерика будет, а тебе нельзя, тебе нужно работать и выдать результат. И необязательно писать программу чтобы выдавала результат за один прогон, ну Элла, к чему такой перфекционизм? Уймись, главное — результат получить за вменяемое время. А не поразить всех эффективностью нажатия на кнопку — особенно если эффективную эту программу отлаживать придется еще пару дней. Во-первых, что во всех этих городах происходило интересного для элиты вокруг этих дат? Неделю туда, неделю сюда. Во-вторых, кто на этом интересном был, и когда прилетел, и на чем. И не засветилось ли это средство передвижения где-то еще в данных. Не обязательно все паттерны должны содержать несколько точек, кстати. Совсем необязательно. Может и одну. Кто-то попробовал «очень особую услугу» и ему не понравилось. Может же такое быть? Может. Но вряд ли их таких много, все же раз кто-то такое вот хочет, осознает последствия, сомнительно, что удержится на одном эпизоде. Она ковыряет данные и программу всю пятницу. Ей даже не особенно мешают. Кое-что срочное приходится, увы, делать, но так и программа, вовсе не оптимизированная, работает медленно, времени достаточно. Заканчивает Элла уже в ночи. Уже когда выходит ночная смена, а из дневной остаются она и Маркус. Лейтенант Пирс. Честно говоря, Элла не была уверена в успехе вовсе. Она, конечно, пообещала, но… Но она держит в руках список из десяти имен, в которых уверена больше всего. И они действительно пользовались одной и той же фирмой по оказанию услуг. Эта фирма бронировала им перелеты и отели, предоставляла шофера с машиной и всячески облегчала им жизнь. На виду у них — ничего криминального. Но если выяснить, кто же именно уже убивал в Лос-Анджелесе, до Джей, и найти место убийства… А еще лучше, найти трофеи… Не может быть, чтобы не было трофеев, что они ничего не сохраняли на память. Элла отдает результаты трудов лейтенанту — и он хвалит ее, и выгоняет спать. Хотя началось самое интересное, и ведь она вполне может подремать в лаборатории, разве нет? Оказывается, нет, и ей приходится ехать домой, вместо того чтобы любоваться Терминатором Пирсом, — ну и он оказывается, конечно, прав. Когда Элла ложится в кровать ее выключает мгновенно. …А будит ее телефон, и на часах — десять. И она проспала работу! Элла взметывается из постели, и уже ногой в джинсах и рукой на кнопке кофемашины до нее доходит что, во-первых, суббота, а во-вторых, лейтенант звонит. Ей. На мобильный. В субботу! Спустя пять минут — согласившись сходить с лейтенантом и его мужем в Гетти, — Элла замирает посреди своей маленькой кухоньки и бьет себя по щекам. На ней по-прежнему нет штанов, майка надета криво, и в ней все еще нет кофе, который все еще нужно сварить — но жизнь безумна и прекрасна, и нужно немедленно, немедленно перестать мечтать непонятно о чем, но об очень хорошем. Это очень странное предложение: сходить вместе в музей, а потом зайти на работу и наконец-то распутать дело до конца, но Элла согласна. И на то, что предложили вслух, и на то, что имели в виду, и не озвучили, если и правда что-то иное имели в виду. Неважно. От таких шансов не отказываются. …Ну а если они ничего не имели в виду — и скорее всего это ведь так, Элла, — то она посмотрит Пикассо и посмотрит Мари Дуглас, и это все равно будет замечательно!

***

Картины синтетического кубизма Пикассо привезли в Гетти в рамках довольно странной, даже по мнению Эллы, коллаборации со скульптором Элаем Ли. Металлические скульптуры Элая — огромные, утрированные обычные предметы, разбитые, сломанные или разлагающиеся, раскрашенные в контрастные цвета. Рядом со «Скрипкой с виноградом» поставили скульптуру гнилой виноградной грозди — и, наверное, из контраста и корреляции, зритель должен сделать какой-то вывод. — Никогда не думал, что это скажу, — Маркус, до того страдавший молча, окидывает композицию взглядом и кривится, — но Пикассо-то ваш, оказывается, был еще ничего. Есть в них что-то, в этих его разбитых кривых штуках. А вот современность — это вообще… Она ждет, что он скажет «вообще Ад», но он просто качает головой. Люче улыбается ему. — О, дорогой мой, если этот эпатажно-депрессивный мальчик показал тебе ценность взгляда Пикассо, он уже окупил, на мой взгляд, свое пребывание здесь! — Но зачем? — Маркус показывает на запечатленную в скульптуре гниль. — Это же не просто наблюдение, это же… прославление. Зачем это прославлять? — Это тема для диссертации, — тихо смеется Люче. — А вы что скажете, Элла? Они перешли на имена где-то к трети зала — ну и правда, сложно очень вежливо и на «вы» обсуждать кубизм, особенно когда никто не склонен к восторгам только из-за того, что «ах, это же Пикассо». — Я думаю, что у скульптор хочет, чтобы его считали взрослым и серьезным художником, — отвечает Элла. — Потому что серьезные художники говорят о том, как все плохо и как мир разрушается. Но у него, наверное, все хорошо в жизни — и пусть и дальше так будет, правда? — Правда, — говорит Люче. А Маркус кивает, окидывает взглядом зал и хмурится. — Это глупо, — заявляет он, когда они проходят еще две картины и две скульптуры. — То, что сейчас выгодно продавать уныние. Странный ныне век. — Все века странны, когда в них живешь. И всегда раньше было лучше, даже когда это объективно не так, — Люче пожимает плечами. А Маркус вдруг улыбается, и его лицо преображается, и Элла не может отвести взгляда, так он красив. — Верно, — говорит он. — Люди — неблагодарные засранцы. — Тебе виднее, радость моя, — фыркает Люче и ведет их дальше. После Пикассо они заворачивают в кафетерий, передохнуть. Элла едва в состоянии скрыть энтузиазм: Мари Дуглас впервые привезли в США, да еще и ее два периода вместе, как только Швейцарию уговорили дать на выставку все основные ее импрессионистские работы! Ей не терпится. Но она не торопит. Маркус явно устал от Пикассо, он хмуро молчит в чашку кофе, Люче смотрит на него с участием, гладит по плечу. — Ты можешь подождать нас здесь, если тебе… слишком. Маркус мотает головой. Вдруг допивает кофе залпом и встает. С таким выражением лица с парашютом прыгают. — Пойдемте, — говорит он. И ведет их в залы экспозиции. …Что-то у них двоих связано личное с работами Мари Дуглас, думает Элла. Они держатся за руки, всматриваются в картины так, будто не видят их впервые, а встретили старых знакомых после долгой разлуки и каждым взглядом спрашивают «Как ты? Столько лет прошло, я скучал, а ты?» Она-то думала, что ей придется объяснять им, кто такая Мари Дуглас, как ее совершенно незаслуженно забыли, и как открыли — сначала ее прерафаэлитский период, особенно артуровский цикл, особенно ее «Ланселота». Ланселота, видящего лишь отблеск недоступного Грааля. Такая прекрасная картина! Такой небанальный сюжет, такой сильный, такая неожиданная трактовка образа! Элле хочется объяснить, обсудить, выплеснуть восторг — но она молчит. Ланселот чем-то похож на Люче, а Артур — на Маркуса, выражением лица и массивной фигурой. Но Элла молчит. Смотрит на картины — и на Люче с Маркусом, которые идут от полотна к полотну молча. И только иногда улыбаясь. Странно, ностальгически. А потом Люче переводит темный взгляд на Эллу, и ей кажется — ее только что захлестнуло волной и она выплыла, и глотнула воздуха. Все вокруг вдруг становится ярче и четче. Как странно! — Что вы думаете о выставке, милая Элла? — спрашивает он негромко. И Элла наконец-то может излить свой восторг: она никогда не видела Артуровский цикл Мари собранным в одном зале, и это прекрасно, прекрасно — будто гобелены в рыцарском замке. И несмотря на мифологические сюжеты и стилизованные прекрасные фигуры, они все равно кажутся живыми, все эти рыцари и прекрасные дамы, и чудовища, и феи, и шотландский пейзаж так узнаваем, так прекрасно передан! Такой великолепный свет! Искусствоведы задавались вопросом почему Мари, переехав в Швейцарию в последние пятнадцать лет жизни, вдруг сменила стиль на импрессионизм — но на самом деле очевидно, на этой выставке, когда все ее картины висят вместе, что она ничего не сменила, на самом деле-то, ничего не сломала. Просто свет на ее картинах стал главным, вот и все. От второго зала просто захватывает дух. Он полон восторга, жизни, любви — и Элле даже не хочется рассказывать о скандальных швейцарских годах Мари, когда она, вдова, по слухам, жила с двумя мужчинами… Шотландская семья Мари постаралась стереть все упоминания о возможном скандале. Осталась одна фотография, где Мари смотрит в объектив, сидя в кресле, она уже глубоко в возрасте, ей за семьдесят, но она элегантно одета по последней моде, и она держит кисть и перед ней мольберт. А двое мужчин в классических костюмах стоят за ее креслом, закрыв лица шляпами. И до этой выставки Элла сомневалась. Думала — может семья и права, и эта фотография всего лишь эпатажная шутка. Но на мольберте перед Мари на фотографии — «Гроза в горах». И при взгляде на реальное полотно на стене, не на репродукцию, все становится так очевидно… На картине — гора Пилатус после вот только что прошедшей грозы, и это — чистый триумф света над отступающей чернотой. Только глубоко влюбленный, и взаимно, человек мог такое написать. «Гроза» — последнее полотно выставки. Мари закончила ее за пару дней до смерти. Маркус застывает перед фотографией. Элла слышит судорожный вздох. Люче обнимает его. Они стоят в объятии, их лица скрыты — Элла смотрит на них, и на фотографию, и ей кажется, — и это совершенно безумно, — что эти двое мужчин, на старой, вековой давности фотографии, стоят сейчас перед ней. Те же фигуры. Те же руки. Руки Маркуса сложно не узнать. Глупость и игра воображения — но сейчас, в этом залитом светом зале, это кажется таким… естественным. Нормальным. Они — Ланселот и Артур, любившие одну и ту же женщину, и история повторилась, и на этот раз оказалась куда счастливее, и… История вновь повторилась?.. Нет, Элла, уймись. Уж ты-то на роль Гвиневры не подходишь вообще никак, да и в целом, ну где ты, а где они, а? И все же они позвали ее на эту выставку. И она не может не видеть в том намека. Даже если его на самом деле и близко нет.

***

— Предлагаю пообедать, — говорит Люче, когда они выходят из Гетти. Маркус — какой-то неуловимо иной, более спокойный? светлый? — качает головой. — Предлагаю взять китайской еды навынос и поработать. В участке. Если ты не против нам помочь, Люче. Люче сокрушается по поводу ужасных кулинарных предпочтений мужа, но он не против — ни китайской еды, ни работы совсем не по профилю в субботу. Вот так и выглядит великая любовь, думает Элла, а не как что-то там шекспировское. После Гетти сложно настроиться на работу — но после Гетти же хочется… принести, наконец, солнце в федеральное дело и выкурить гадину из норы. В участке в их комнате уже сидят Хлоя и Дэн, и смотрят на них троих совершенно без удивления. Будто так и надо — не сговариваясь встретиться в субботу на работе. Хотя, наверное, так и надо, когда дело и соратники настоящие. Как у Артура. Рыцари белой доски, смеется мысленно Элла, и разворачивает на доске свое исследование паттернов. И список из десяти имен. А Люче… Люче спокойным и ровным голосом рассказывает такое, что Элле вдруг становится холодно. А Дэн обнимает Хлою, потому что та белеет пуще доски — она, конечно же, подумала про свою дочь, и это же… Ох нет, даже мыслью касаться страшно, нет, нет, пусть не будет никогда. — Значит так, — говорит Маркус. — У нас есть фирма услуг для крайне богатых. У нас также есть очень коррумпированный фонд, возможно два, возможно больше. Предположение следующее. Фирме услуг принадлежит этот фонд или несколько, и еще какие-нибудь благотворительные организации взаимодействующие с детьми, не обязательно медицинские, но обязательно, чтобы поток через них был большой, чтобы выбор у них был. Нужно найти связь. Если она есть. — Конечно она есть, — говорит Люче. — Просто так профессоров медицины из окон не выбрасывают. Если они пошли на попытку убийства, значит копать на самом деле не так глубоко. Скорее всего они рассчитывали на то, что связь просто никто не заметит. Что ФБР будет вечно ловить несуществующего маньяка. А потом они бы сменили, как бы это сказать, инструкцию, и возник бы следующий маньяк. Которого бы тоже безуспешно ловили. — Он поводит рукой в воздухе. — И так далее. — Как вообще выглядит их операция? — спрашивает Дэн. Проходит вокруг стола, вертя ручку в пальцах. — Вот этот… дворецкий решил расширить прейскурант услуг. Потому что был запрос, верно ведь? Или… или случилось убийство, кто-то сорвался, попросил прикрытия, и дворецкий клиента прикрыл — и понял, что это же на самом деле отличная мысль для расширения бизнеса. — Первое убийство нашего «не маньяка» отличается, — говорит Элла. — Уже похоже на последующие, но не так выверенно. ФБР считало, что дальше пошла эскалация, но если ты прав, Дэн, то первый ритуал — это была импровизация. А потом он понял, что это же сработает. Что это отличная дымовая завеса. — У него уже были прикормленные агенты в разных городах, — говорит Хлоя. — Наркоту и проституток же ему нужно было как-то доставать. Малкольм был одним из них. Скорее всего и фонды уже были, хотя бы частично. Маркус кивает. — Маньяку только пять лет, и если первая смерть произошла непредвиденно, такую инфраструктуру построить за такой краткий срок невозможно. Скорее всего она уже была, и он просто воспользовался. Зачем она ему только была нужна… — Инвестиции? — предполагает Элла. — Или черная трансплантология, — говорит Люче совершенно спокойно. — К сожалению в случае очень, очень богатых людей даже ванны из крови девственниц вполне возможны. Эллу передергивает. — Пусть будут инвестиции, — говорит Маркус сурово. — Пока мы не нашли иного. Так. Дальше? — Дальше… он находит людей, которые закроют глаза на все что угодно ради денег, — говорит Дэн. — Или просто не будут смотреть слишком пристально. Там наверняка только малая часть реально знает, что происходит. — Малкольм уже убивал ради него, — произносит Хлоя. — Наверняка. И ему очень, очень хорошо заплатили. Но почему он тогда?.. — Он продал запись убийства Джей на даркнете, — Элла думает вслух. — Вряд ли, ну вот очень вряд ли, это уже случалось. — Точно не случалось, — говорит Дэн. — У него счет в биткойнах совсем новый, и он курс слушал, на Курсере, про биткоины, незадолго до убийства Джей. — Но все остальное в убийстве Джей совпадает с МО нашего консьержа. И фонд попытался от Мии отказаться… Что-то вертится в голове Эллы, вот только ухвати… — А что если они и планировали Джей в жертвы кому-то кто должен был приехать в ЛА? — спрашивает Дэн. — А он взял и не приехал, и убийство отложили, а Малкольм уже рассчитывал на эти деньги? И он взбесился, конечно, его же так кинули. — То есть это была месть, — Люче усмехается, и усмешка у него опасная и недобрая. — Он обиделся и решил отомстить, решил использовать паттерн маньяка ради алиби, и этим нарушил договор. И консьерж его покарал. В этом бизнесе договора — это святое. — Это можно проверить! — восклицает Элла. Убийство Джей как раз выпадало из ее паттернов, но если так… То она сможет найти отмененный частный рейс кого-то из этих десяти людей. Наверное того же самого человека, который чаще всего прилетает в Лос-Анджелес. Известный продюсер. Что-то там было с ним связанное… — Джон Клей! Он не прилетел на церемонию кинонаград MTV потому что у него случилось ЧП в Нью-Йорке! Буквально накануне! — Ну что ж… — говорит Маркус, — возьмем за рабочую версию. Итак — наш основной подозреваемый, владелец фирмы услуг «К вашим услугам», Кейси Уоткинс. — …Какое неинтересное название, — морщится Люче. — Зато содержание то еще, — вздыхает Дэн. — Понял, мы пошли копать связи этого примерного гражданина. — Я вам дам доступ к базам ФБР, — говорит Маркус, и они все переглядываются. Ну тут уж совсем все ясно, не так ли? — Будем очень признательны, — улыбается Хлоя, — специальный агент Пирс. Так ведь правильно, да? Маркус разводит руками и кланяется. …Примерный гражданин, очень богатый и успешный бизнесмен Кейси Уоткинс оказывается владельцем четырех — четырех! — благотворительных фондов, в медицине и в социальной сфере, работающих с бездомными, а также основным спонсором самого известного конкурса красоты для детей. Его база операций в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе. И в гараже его дома в Лос-Анджелесе стоит кадиллак. И Элла уверена, стопроцентно, что это тот самый кадиллак, с места убийства Малкольма. Совершенно в стиле этого человека, полностью зарвавшегося от безнаказанности. Ну в самом деле, кто же заподозрит такого примерного гражданина? — Можем ли мы связать этот кадиллак и убийство? — спрашивает Маркус в воздух. Время к вечеру. Они все знают — ну, почти все. И у них по-прежнему только и исключительно косвенные улики. Хотя, когда банк Малкольма предоставит все данные по движению денег на всех его счетах, можно будет выяснить больше… Но Малкольму наверняка платили за убийство наличными, в старомодном стиле. И сейчас уже не выяснить что там были за купюры и откуда пришли. А для информации по счетам Уоткинса нужен ордер. Для продвижения вперед нужен ордер. А для ордера нужно хоть что-нибудь… Элла тупо смотрит на план города и дом Уоткинса на нем. Как бы пробраться в его гараж… — Там стройка рядом, — говорит Дэн. — Все бордюры разворотили и все в пыли. — Дождь, — вдруг говорит Элла. Пока они были в Гетти прошел дождь, а потом было жарко… — Там есть камеры? Наверняка же есть камеры! Сегодня суббота, сегодня нет стройки, домовладельцы вилл запретили работы на выходных. Как бы посмотреть, выезжал ли кадиллак? Шансов мало, но вдруг? А? Вдруг? Им везет. Кадиллак действительно выезжал, прямо по грязи, а потом вернулся назад. И больше по этому закутку сегодня никто не проезжал: у поместья Уоткинса нет соседей. — Это городская земля! — восклицает Элла. — Мы можем снять отпечатки шин без ордера! Если паттерны шин совпадут, это не будет прямым доказательством — но это будет достаточно для ордера. Достаточно, чтобы пристально посмотреть на Кейси Уоткинса, и Элла уверена, что этого хватит. Вся конструкция стоит только потому что на обслугу элиты никто не смотрит совсем уже пристально. А они вот возьмут и посмотрят!

***

Снимать отпечатки шин Элла едет в одной машине с Люче и Маркусом. Сумка с ее оборудованием едет на переднем сидении вместе с Люче, а они с Маркусом сзади. И Элле все кажется, что так ее и ее сумку усадили не спроста. Но как спросить? И что спросить? «А не подбиваете ли вы ко мне клинья, дорогой специальный агент Пирс? С полного одобрения вашего обожаемого мужа?» И что отвечать, если он ответит положительно? Чего тебе надо, Элла Лопес, а? Чего тебе хочется? …Пока, чтобы отпечатки шин можно было снять. И им никто не помешал. А там разберемся. Прямо сейчас они точно не уедут, Люче ангажирован в госпитале на два месяца, не бросит же он пациентов, не такой он человек, а за это время можно и роман закрутить, и расстаться ко взаимному удовольствию. Что с Маркусом, что с ними двумя — не просто же так ее позвали на выставку Мари! Посмотрим. Время есть. А пока — пока работа. О работе они и разговаривают всю дорогу до переулка, и Маркус даже простого прикосновения себе не позволяет. Улыбается только. Иногда. А Элла улыбается в ответ. И пока — этого достаточно. Они въезжают в переулок и останавливаются так, чтобы казалось, будто у них спустило колесо, и чтобы загораживать Эллу от поместья. Глупые туристы, заехали не туда, не о чем беспокоиться. Элла вылезает из машины, вытаскивает сумку — и уже приступает к съему отпечатков, прекрасных, замечательных отпечатков в прекрасной засохшей грязи, когда в переулок въезжает машина. Черная тойота. Элла не успевает даже испугаться. Маркус вдруг возникает перед ней, роняет ее на землю и накрывает собой. И только потом она осознает: то, что вот сейчас свистит вокруг, и что щелкает, это пули. В них стреляют. Из пистолетов с глушителями. Как они только узнали?.. Ах да. Дэн вертел ручку во время их совещания. Наверное это была подложная ручка. Та же самая или новая, кто знает. А парень из ФБР действительно работал на консьержа. И доложил куда надо. И их решили убрать. Как все просто. Как нагло. Как глупо, на самом деле. Как глупо. Маркус вздрагивает и хрипит — его ранили, ранили, а она ничем не может помочь! — Лежите, не бойтесь, — хрипит он, — не бойтесь, Элла… Его скручивает судорога, и он замирает. И Элла не слышит его дыхания. Не слышит. Ей не страшно. Ей никак. Сейчас их убьют и ей все равно. Но она не хочет умирать так. Она хочет видеть. Элла выбирается из под тела Маркуса — ему попали в спину, у него вся майка в крови… — и не плачет. Она садится в пыли, сжимает расслабленные пальцы Маркуса и смотрит на черную тойоту. Сейчас в нее толкнется пуля и все закончится. Но она не жалеет. Она ожидает увидеть тело Люче, и идущих вперед на зачистку бандитов. Но видит… Кто-то зажег костер посреди переулка. Огненная фигура с пламенными крыльями двигается вперед на бандитов, а они кричат. Наверное они кричат — Элла ничего не слышит. Мир гудит, как басовая струна, и этот звук глушит любые другие. Черная тойота вспыхивает будто факел — и рассыпается. На кучу пепла и металла. Перешла от горения к результатам взрыва вовсе без взрыва. Бандиты — на земле. Без оружия. Сидят, обхватив головы руками, и качаются взад-вперед. Элла смотрит. Смотрит как горящая живая фигура — она не называет, не называет его по имени, не называет, нет, нет, — отпинывает оплавленное и искореженное оружие бандитов подальше, и — поворачивается. И пламя стекает с нее. Люче Ксенакис стоит посреди переулка, его костюм висит на нем лохмотьями. Он смотрит на Эллу совсем человеческими глазами, и они полны боли. — Простите, мисс Лопес, — произносит он тихо. — Я не хотел вас пугать. Элла издает звук. Что-то между смешком и всхлипом. Господи, Господи Иисусе… Рядом шевелится Маркус и тоже садится в пыли. Он был мертв, а теперь он снова жив. И это, конечно, совершенно логично, в нынешнем безумном мире. Совершенно логично. — Без понятия как мы это все объясним полиции, — вздыхает Маркус. — Элла… не бойтесь. Мы — хорошие. И Люче не ест младенцев на завтрак. — Только на ужин, — говорит Сатана. Маркус закатывает глаза, делает страшное лицо, и Эллу вдруг отпускает. Мир приходит в фокус, резко. И так же резко что-то делается со светом… Исчезает подспудная, задавленная адреналином паника — она всегда хорошо думает в стрессе, вот потом будет весело, да… Элла успевает подумать, что на самом-то деле Маркус прав, она ведь знает, что они хорошие, каким бы это ни казалось безумным. Все, что она видела, на это указывает, все детали, такое же бессмысленно подделывать… А потом на нее нисходит спокойствие, будто одеяло падает на голову, и это пугает сильнее перестрелки. Маркус рядом напрягается мгновенно. Элла оглядывается — но все равно не замечает, как в переулке появляется ангел. Чернокожий, с темными крыльями, с пылающим мечом в руке. Он стоит к ним спиной, в полоборота, и Элла видит его крылья. Ей хочется видеть только их. И думать как они прекрасны. Ей хочется петь хвалу Господу. И как же это бесит! — Ну наконец-то я тебя нашел, Люси, — говорит ангел совсем не по-английски, но она понимает каждое слово. — Ты призвал сюда Ад? Твои бесчинства переполнили чашу терпения Небес! — И тебе доброго здоровья, Аменадиил, — отвечает Сатана. — Михаил тебе пожаловался, как я посмотрю. Как его руки? — Ты прекрасно знаешь, как! Ты обезобразил нашего брата! — Он схватил корону Ада голыми руками. Корону, которую сам перед этим потребовал ему отдать. Не понимаю, чем он недоволен. — Тем, что ты обманул его, разумеется! Ты приказал огню Ада ранить его, ты нарушил Замысел, ты милуешь грешников, которых Отец приговорил к страданию! Так не может дальше продолжаться! — И что же ты собираешься сделать, брат мой? — Привести приговор в исполнение, — произносит ангел мрачно и поднимает меч. — Не думай, что я рад этому, Люси. Покайся, прошу тебя. И я не уничтожу твою душу, буду просить за тебя перед Отцом… — Да пошли вы, — Сатана отступает на шаг. — Ты не сможешь убежать от меня, Люси, — говорит ангел, и Элле хочется закричать. И кинуться, хотя это будет бессмысленно, но… Но как же так? Как же так?! Маркус выпускает ее руку и бросается вперед. За спину ангелу, который каким-то чудом его вовсе не замечает. Сатана уворачивается от удара — а Маркус очень характерным движением всаживает ангелу в бок нож. Элла не видит лезвия, но движение ни с чем не спутать. Ангел вздрагивает — и падает, рассыпаясь в пепел. Будто толкнули песчаную скульптуру. Миг — и нет. Только гора праха. И все еще пылающий меч на ней. Маркус прячет нож в карман, наклоняется и поднимает меч — так, будто мечи носил всю жизнь. А может и носил — кто знает, сколько ему лет на самом деле?.. Шагает к Сатане и преклоняет колени. И на ладонях протягивает меч ему. — Мне кажется, — говорит Маркус самым обычным своим рабочим голосом, — что тебе в регалиях отчетливо не хватает оружия. Возьми? Сатана — Люцифер, Люче, — кивает и меч принимает. На мгновение его фигуру вновь окутывает огнем, на который без мигрени смотреть невозможно, но Элла промаргивается, и все в переулке вновь становится совершенно обычным. Ну, если исключить бандитов. И разрушенную машину. И гору пепла. И… Элла трет лицо и усилием воли берет себя в руки. Оглядывается. Ее сумка цела. Чудо чудесное. Кого за него благодарить она подумает потом. — Маркус, — зовет она. Тот оборачивается. Он держит в объятии совсем человеческого Люче и явно не собирается выпускать его из рук в ближайшем будущем. — Мы отпечатки шин снимаем, или ну его уже? — Вы великолепны, мисс Лопес, — говорит Люче. — Вы ведь мне все объясните, правда? Он кивает. — Ну значит и прекрасно. А пока у нас вообще-то убийца не пойманный. Мы как — его всего еще ловим? — Ловим, — Люче улыбается и целует Маркуса в губы. — Иди работать, моя радость. А я… я, пожалуй, схожу за помощью в этот прекрасный дом. Такой ужас, на нас напали бандиты, расстреляли мой телефон, и так повезло, что они сами подорвали свою машину, чистое чудо, правда ведь? — Консьерж нужен нам вменяемым, — говорит Маркус и неохотно размыкает объятие. — Я просто хочу на него посмотреть, ничего больше. Не волнуйтесь, — Люче обращается и к Элле тоже, — все будет хорошо. И Элла верит ему. Стоя под темнеющим небом рядом с бессмертным федеральным агентом и Сатаной, она верит, что все будет хорошо. Что они посадят убийцу, что ей все расскажут, и что все, в самом деле… Но прежде чем приступить к работе она решительно подходит к Маркусу и обнимает его. А он обнимает ее в ответ.