Второе правило Нокса

Когда Мари приезжает в Люцерн идет дождь. И она так устала после тяжелой и долгой дороги, что едва не засыпает в ванной в своем номере. Хорошо хоть горничная будит ее до того как совсем остывает вода, и помогает лечь в постель. Здесь прекрасные постели, и слишком большие для старухи, какой она стала. Ну да и все равно… все равно… Утро же свежо и ослепительно, и с балкона ее номера видно сияющее, окутанное голубой дымкой озеро и синие горы. Она смотрит на переливы света, завороженная. Три года ей не хотелось рисовать вовсе. Старые знакомые в Эдинбурге знающе кивали и убеждали ее, что горе от потери мужа пройдет, рано или поздно… Дело было, разумеется, не в горе, она прекрасно знала, что Марк жив, и вовсе не разбился вместе со своим другом в горах Швейцарии. Ей просто было скучно, а мир вокруг стал стар и сер. Три года она думала над предложением присоединиться к ним в Швейцарии. Разбирала дела, приводила в порядок коллекцию — и думала. А сейчас, смотря в этот ликующий свет, не понимает — отчего колебалась так долго. Ей вновь хочется взяться за кисти и попробовать писать совсем, совсем иначе. Это ли не знак. И какая, по сути, уже разница, кто и что о ней подумает. Она — пока еще всего лишь почтенная вдова, и не совсем развалина, но это ненадолго. Тело ее дряхлеет стремительно, и всякий раз поутру это так удивляет. Внутри ее сердца ей не больше двадцати пяти. Скоро будет бал и она встретит Марка. …А ведь и верно, скоро. Она спускается на завтрак, обеденная комната уставлена зеркалами, из огромных окон льется свет. Предупредительный гарсон в костюме усаживает ее за стол у самого окна, спрашивает о предпочтениях. В «Насьональ» есть все, что только может пожелать мадам, она даже не заметит, что уехала из дому! Стоило тогда уезжать, смеется Мари и заказывает тосты, круассаны и кофе. И не ждет, ничего не ждет, вот уж нет. Она сосредоточенно и тщательно намазывает тост маслом, когда они подходят к ее столу, и Марк спрашивает, не свободно ли здесь, ведь у других столов мест вовсе нет. — Конечно свободно, — отвечает она, едва себя слыша. Он — молод. Совсем молод, сияющей юностью, она и забыла, забыла каким он был в миг их знакомства, помнила его таким, каким видела в последний раз, провожая в Швейцарию: седым, с морщинами, с пятнами на коже… Даже зная, что все это грим и притворство, его юное лицо бьет ее в самое сердце. Она старуха, а он… Но она знала на что шла. И он смотрит на нее все так же, будто она прекрасна, а все ее морщины и седина не имеют значения. Люче рядом с ним кажется еще моложе. Они оба в элегантных костюмах, совсем иные, чем дома, чем в Шотландии. Что-то аристократическое есть в их движениях… и когда они представляются новыми именами ее ощущение оказывается правдой. Невысокие титулы, но куда уж выше, чем у нее, богатой мещанки. Марк теперь Марко Контадино, италийский виконт, а Люче — по-прежнему Люче. Ксенакис. Греческий барон. Глядя на них она бы никогда не подумала, что это вовсе не так. Впрочем, откуда ей знать, какие короны они носили за все их время на Земле. Ей же страшно было спрашивать. Хотя уже и неясно отчего, она же так давно все поняла. После завтрака они приглашают ее на прогулку по озеру, и она, разумеется, не отказывается. Яхты с предупредительным капитаном вместо обычной лодки с тряпочным навесом она совсем не ожидает. Люче помогает ей взойти на палубу, и смеется, пока она, ошеломленная, оглядывает три шезлонга, шампанское в ведерке льда и белоснежный навес. Команду яхты совсем не слышно, а когда навес скрывает их троих, кажется, что они вовсе одни — наедине с горами и озером. — Право, дорогая Мари, если есть возможность не отказывать себе в небольших удовольствиях, зачем же отказывать? Мари берет из его рук бокал игристого и откидывается в шезлонге. Яхта скользит по синему озеру, ветерок едва заметен. — Будто рай, — вздыхает она, отпив вина. Марк наклоняется с соседнего шезлонга, берет ее за руку и целует пальцы. А Люче усмехается. — Поверьте, лучше. Куда лучше рая. — Я верю, — говорит она, посмотрев на него прямо. Да, думает она, я поняла. Я знаю. И я не боюсь. Его глаза расширяются, улыбка меняется неуловимо, мягчеет. — Вы слышите мои мысли? — светски интересуется она. А он качает головой. — Я слышу только молитвы мне лично и предпочитаю их не слушать. Несомненно, вы понимаете, почему. Но я все же врач, я знаю людей, хотя бы немного. — Немного! — смеется Мари. А он кивает серьезно. — О да, люди всегда полны сюрпризов. — У тебя наверняка множество вопросов, — говорит Марк. А Мари поворачивается к нему, юному, прекрасному, и улыбается, отпив вина. — Да нет. Не сказала бы. Хотя… можно ли здесь купить мольберт и холсты, как ты думаешь? Я привезла краски и кисти, скорее уж по привычке, но я не думала, что мне снова захочется писать. Марк моргает в явном удивлении, а Люче тихо смеется. — Полны сюрпризов, говорю же. — Я найду тебе все, что пожелаешь, — обещает Марк. — Ты вновь хочешь писать? Это замечательно! — Это все свет! — Мари обводит рукой озеро, и синие горы вдалеке. Воздух прозрачен и полон сияния. — Тут только петь хвалу его создавшему, любым доступным способом, разве нет? — Да, — соглашается Марк, неожиданно хрипло. И смотрит на Люче, поверх ее плеча. Почему?.. И тут ее ударяет. Ну конечно же. Свет приносящий, «Да будет Свет», о, о, вот оно, оказывается, как. То, что было в ней все еще напряжено, с самого момента полного понимания, в течении стольких лет молчания, расслабляется наконец-то. Она поворачивает голову к Люче. — Спасибо вам за наш свет, — говорит она и улыбается его ошеломленному взгляду. — Расскажите, как мы теперь будем жить. — Как вам будет угодно, дорогая Мари, — отвечает ей Люче. Люцифер. Он выглядит умилительно ошарашенным. — Я имею в виду… практически. Вы же с Марком вместе, а я ныне старуха, и вряд ли… — Не старуха! — возмущается Марк. — И мы не вместе, — говорит Люче и тем едва не лишает ее дара речи. Ей же не показалось?.. Да нет, не показалось, глупость какая. — Но почему? — она оборачивается на Марка. — Вы же друг на друга надышаться не можете, я же не слепая, в самом же деле! — Я ведь обещал тебе верность, — Марк смотрит на нее изумленно. — Все клятвы заканчиваются со смертью, — говорит Мари. — Мне писали, что на дне того ущелья под водопадом ни один человек выжить бы не смог. А ты человек. — Но я жив. Снова жив, но это ведь неважно. — Марк, — она допивает бокал, и Люче наполняет его снова. Это совсем излишне, но… но почему бы и нет. — Марк, а если бы я не приехала? Ты бы так меня и ждал? — Конечно. — Пока бы я не умерла? Пять лет? Десять? — Дольше, — говорит он с силой, будто приказывает будущему. — Я надеюсь, много дольше. Она старуха и желаемое ей неприлично, но да и что с того. Оставшуюся ей жизнь она собирается вести себя совершенно скандальным образом. Мари наклоняется вперед и притягивает своего безумно молодого уже-не-мужа в поцелуй.

***

Она, честное слово, полна решимости упасть в разврат с головой, но после яхты, обеда и прогулки по городу, и великолепного ужина, падает только в огромное кресло в спальне Люче, даже не зайдя к себе, несмотря на уже отпертую между их номерами дверь. Шторы уже закрыты, горят лампы, дверь между номерами Люче и Марка открыта и Марк возвращается от себя — в халате и тапочках. Мари, несмотря на усталость, облизывается — она слишком хорошо знает, что там, под этим плотным халатом. Марк улыбается ей, целует — но когда привлекает к себе она отмахивается. — Дорогой мой, я сегодня уж точно ни на что не способна. Он стягивает с нее туфли и целует щиколотки — и она хватает ртом воздух. — Злодей! — Он такой, — безупречно одетый Люче входит в комнату с подносом сервированным к чаю и ставит его на столик у кресла. — Это травяной сбор, дорогая Мари. Как раз от усталости. — И от старости? — Мари берет чашку из его рук, усилием воли обуздав дрожь рук: Марк массирует ей ступни, и жар поднимается вверх, к самому центру. — От старости, — глаза Люче бездонны, — пусть и лишь временно, помогает только радость. Настой прян и остр, травы, специи и цветы, она не может разобрать состав, но в голове проясняется, туман усталости и впрямь отступает. — Я хочу, — она переводит дыхание, сглатывает и решается, — увидеть вашу. — Мари… — Марк смотрит на нее снизу вверх, с колен. А она, отставив допитую одним глотком чашку, берет его лицо в ладони, наклоняется вперед и целует в полуоткрытые губы. — Ну я же не по недосмотру не пошла к себе несмотря на усталость, право слово, Марк. Я уже давно не девственная девушка из строгой семьи. С излишне бойким воображением. Марк смеется, качая головой. Люче же смотрит на нее спокойно. — Вы уверены, дорогая? — О да. Мое чересчур буйное воображение вконец меня измучило, знаете ли. — Вы в любой момент можете приказать нам перестать, если не сможете выносить зрелища. — Я скорее выйду прочь, — говорит она. Она же не ханжеское чудовище, право слово. — Но не думаю, что это потребуется. Она в самом деле воображала их вместе — в ролях Ахилла и Патрокла, во всяком случае поначалу, — и в воображении ее все начиналось с поцелуя. Она готова к поцелую — и к большему, конечно, тоже, она ведь художник, ее воображение видело уже все. Марк поднимается на ноги, подходит к Люче и они смотрят друг на друга, а между ними плавится воздух, будто стекло в горне. Но вместо объятий и поцелуя, Марк берет руки Люче и целует его ладони. Люче запрокидывает голову, закусив губу. Марк, прикрыв глаза, опускается на колени и Мари едва не забывает как дышать. Они одеты, и несмотря на это, зрелище — верх непристойности. Чистейшая ересь, поклонение дьяволу, и она не может отвести взгляд. — Запрещенный прием, — задыхаясь, стонет Люче. — Маркус… Марк шепчет что-то, вжимаясь щекой в его ладонь. Люче захлебывается воздухом, встряхивает головой. Оседает на колени сам и тянется к Марку — никогда и ни у кого Мари не видела настолько изголодавшегося лица. Они касаются друг друга так осторожно, будто боятся обжечься, бережно и нежно, и в этом касании вовсе нет похоти, но так много любви, что Мари закусывает губу. Ей неловко, будто она видит нечто, совсем не предназначенное чужим взглядам, хрупкое и благословенное. Но она ведь помнит это выражение лица Марка, она помнит что нужно сделать чтобы — вот, да, он вздрогнул и подался вперед, — она помнит как пила его любовь и делилась своей, и… она вовсе не чужая, а тоже часть — и этого благословения, и этого света. Люче прижимает Марка ближе, выпутывает его из халата — наконец-то, думает Мари, — и поднимает на руки. У Мари пересыхает во рту. Это совершенно невозможно, ни один человек не смог бы… Люче держит Марка на весу, подхватив под колени, будто тот не весит вовсе ничего, поворачивается и опускает его край кровати, и выскальзывает из объятия. Он стоит на коленях между разведенными ногами обнаженного Марка, смотрит на него жадно и голодно, и будто не может наглядеться. Марк тяжело дышит, откинув голову назад, у него стоит колом. Мари так жарко в ее платье и юбках, что она жалеет о своей неуместной пристойности ранее. Уж верхнее-то платье она могла бы и сбросить, с их помощью. Сейчас же, сидя в кресле, выпутаться из него будет сложно. Хочется задрать юбки и коснуться себя — и она уже делала подобное, совсем одетой падала в кресло после прогулки и касалась себя, под горячим взглядом Марка, покуда тот раздевался, — но то, что в их браке и под взглядом Марка было естественнее дыхания, чистой радостью, сейчас ей кажется неуместным развратом. Будто она вмешается во что-то долгожданное и светлое, и превратит его из таинства в неприличную фотографию, покупаемую из под полы. Люче гладит бедра Марка, целует его колени, щекой прижимается к бедру — но не касается… там. Марк стонет что-то невнятное — и не по-английски — и Люче тихо смеется. — Вечно бы на тебя смотрел, моя радость. Ты такой красивый. Правда же, нет его красивее? Он переводит взгляд на Мари, и ее будто омывает теплом и светом. Она улыбается в ответ. — О да. Да. — Злодеи, — произносит Марк. — Вы… — Да, дорогой, — интересуется Мари. Выдыхает и наливает себе уже остывшего настоя, чтобы чем-то занять руки. — Вы смотрите! — Мы смотрим, — соглашается Люче. Его ладони оглаживают ноги Марка, так, будто он слеп — и хочет увидеть тело Марка в деталях. Это не чистая ласка — это восхищение. — И вы хотите, чтобы я кончил от одних ваших взглядов! — Хм-м-м… — Люче подается назад, выцеловывая дорожку от колена до щиколотки. Марк вздрагивает, стонет — и смотрит на Мари. У него почти черные глаза, полыхающий взгляд. Мари глубоко вздыхает и отпивает из своей чашки. И смотрит — взглядом художника, подмечая все детали, на то как выгибается его спина, как дрожат руки, как наливается кровью член. Вкус его она помнит до сих пор и облизывается. Марк видит это, вздыхает судорожно. Люче целует его ступню, — и с него можно рисовать грешника, прикладывающегося к святым мощам, и одна эта мысль заставляет сердце Мари колотиться в горле, потому что она ведь знает, знает, кто он, и как это вообще возможно, чтобы Сатана целовал ноги человеку так, будто драгоценнее этого человека нет в мире ничего, — и Марка выгибает дугой, он коротко кричит, — о, как прекрасно, обычно он молчалив, — и оседает на постель, руки подламываются. Люче опускает его ногу, мягко улыбается Мари, а она салютует ему чашкой. Он полностью одет, он даже пиджака не снял, и не расстегнул брюк. — Мне, наверное, следует пойти к себе, — говорит Мари. — Пока вы будете… готовиться ко сну. — Дорогая Мари, — у него спокойный голос, а глаза сияют, — местные кровати, право, велики даже для двоих. Если вы того желаете, конечно. Он предлагает куда большее, чем ночь разврата, понимает Мари, смотря в его нечеловечески прекрасное лицо, — и куда большее, чем собственно разврат. Он предлагает — супружескую постель. Их обоих с Марком. Навсегда. О чем завтра же будут знать все слуги отеля, пусть и будут молчать — потому что чего они тут не видели, право. Но знать — будут. Желает ли она этого? — Мне потребуется помощь, — говорит она, — сама я из этого платья не выберусь.