Уголь 2.0

      — Олег, я замёрз.       Сергей зябко передёргивает плечами, ощущая, как медленно сковывает шею от неудобной позы. Ткань сползает с бёдер прямо на пол, а сил придерживать её уже нет. Пальцы синие от холода, и только пристальный жаркий взгляд Волкова не даёт окончательно остыть. Тот цокает надменно, поправляет на голове берет цвета фуксии, стыренный из комода Разумовского, и театрально-показательно откидывает угольные мелки в сторону.       — Что такое? — притворно удивляется он, начиная медленно приближаться к стулу, на котором вот уже полтора часа прилежно ютился Сергей, — Неприятно быть по эту сторону процесса? Не переживай, я тебя согрею.       Серёже бы съязвить, но язвить совсем не хочется.       Есть что-то прекрасное в мести Олега. То, как он насмешливо издевается над пагубной привычкой Разумовского рисовать когда и где пожелается, то, как он прищуривается, разглядывая веснушчатую наготу чужого тела. То, как он горячо дышит губы в губы, почти касаясь в поцелуе, но тут же отстраняясь. То, как он жадно лапает похолодевшую от сквозняка кожу, оставляя тёмные следы от пальцев.       — Олег, — торопливо вставляет в перерыве между тяжёлыми вздохами Разумовский. Волков отстраняется, почти недовольно взирая на свою эксцентричную музу, не переставая между тем крепко сжимать упругие, натренированные долгими пробежками бёдра, — У тебя уголь на пальцах. Может, пойдёшь хоть руки помоешь?       — А что ещё сделать? — шепчет в ответ Олег, притираясь совсем плотно и теперь беззастенчиво вылизывая дрожащие то ли от холода, то ли от желания тонкие губы, — Может, ещё и смазку принести?       — Нет, не нужно никуда ходить, — пищит Разумовский, услужливо подставляясь под касания и лёгкие укусы. Словно смирился и понял. Олег не верит этой постановке, прерывается, подхватывает пальцами острый подбородок и ловит лукавый взгляд с хитрой ухмылочкой, — А ты карманы свои проверял, Волчик?       Олег поправляет берет на макушке, ощущая, как кровь закипает от этой игривой наглости, облизывается и торопливо ощупывает грязными ладонями уже порядком тесные спортивки. И действительно. Полупустой бутылёк оказался в правом кармане. Поразительная ловкость, конечно.       — Серый, — уже едва сдерживаясь от совсем грубых выражений и движений, цедит сквозь зубы Волков, — Ты в курсе, что это должно было быть твоим наказанием? — Разумовский старательно делает удивлённое выражение лица и поджимает губы, стараясь улыбаться не так явно и открыто. Олег коротко лижет ямочку на щеке и выдыхает в ухо горячим шёпотом, — Ну и что с тобой делать?       — Тебе инструкцию составить или сам догадаешься?       И, кажется, в этот момент лимит наглости окончательно превышен.       Олег широко ведёт угольные полосы пальцами по дрожащему торсу. Рывком откидывает в сторону надоевшую тряпку и одним движением разворачивает Разумовского к себе спиной, заставляя облокотиться руками о спинку стула. Серёжа больно стукается коленкой о твёрдую сидушку и судорожно вздыхает от холода, но недовольно вскрикивает, только когда Волков тянется к его ягодицам:       — Куда грязными руками?!       Тот даже стопорится на мгновение, не зная как и что делать дальше. Потом цокает недовольно, впихивает бутылёк со смазкой Разумовскому под нос и командует:       — Тогда растягивай себя сам, ипохондрик, — с удовольствием и любовью, сквозившими в голосе, оставляет крупные пятна углём на боках и, не обращая внимание на недовольное бурчание, обнимает поперёк груди, ладонями обхватывая тонкую шею, — Только не затягивай, ладно?       И Серёжа правда старается не затягивать. Много смазки, неугасаемый энтузиазм и клокочущее в груди яркими языками пламени возбуждение позволяют вставить в себя сразу два пальца. Немного неприятно, но Олег моментально гасит болезненное шипение в мокром, откровенном поцелуе.       Его руки везде. Они щиплют тонкую кожу под лопатками, ведут длинные полосы чёрных следов по бокам к животу. Обхватывают член плотным коконом, и глаза закатываются от долгожданного удовольствия на грани с разочарованием, когда сильные пальцы сжимают основание.       Хочется всё здесь и сейчас, но Сергей не позволяет себе такие слабости. Он упрямо разводит пальцы ножницами, прогибается в спине и с трудом вводит третий. Олег трогательно выцеловывает плечи, сжимает грудь и оставляет быстро исчезающие царапины от ногтей под ключицами. Так тесно, жарко и мягко, что Разумовский едва не теряет равновесие от подступающих волн оргазма.       — Тихо-тихо! — ловит его Волков, крепче прижимая к себе и с лёгкой ухмылкой оставляя нежный поцелуй на загривке. И член в руке пережимает сильнее, конечно, — Теряешь ориентацию в пространстве, мой маленький негритёнок?       — Чего? — в голове пусто, и громко эхом стучит сердце. Сергей пару мгновений обрабатывает сказанное партнёром, а затем переводит расфокусированный взгляд вниз, на свой торс и громко ругается:       — Олег, ну я же говорил! Какого чёрта? Я весь в угле, словно шахтёр-эксгибиционист!       Волков, не слушая возмущений, втягивает громко воздух у самой рыжей макушки, одёргивает чужую руку и слитным движением вгоняет член почти до самых яиц. Разумовский задыхается от неожиданности, издаёт какой-то глупый, несчастный звук и заваливается на спинку стула, стискивая дерево до побелевших пальцев. Весь каменеет, замирает, ощущая себя нанизанной на булавку бабочкой.       Олег пережидает. Зажмурившись, стискивает дрожащие от тяжёлого дыхания бока, пробегается пальцами по тазовым косточкам и вновь начинает медленно надрачивать. Сам поначалу слабо качается, почти не двигаясь, затем наращивая темп, ощущая, как вновь крепнет чужое возбуждение в руке и смазка сочится по головке вниз, смачивая пальцы.       Сергей отмирает и издаёт первый громкий стон. Качается в такт, сдирая колени по обивке стула и расслабленно выгибаясь навстречу. Открывая глаза, возмущается:       — Волков, чтоб тебя! Зачем ты грязными руками к члену моему полез?! Это же-       Олег не выдерживает словесной нагрузки на свой поплывший от удовольствия мозг и затыкает свободной рукой партнёра. Свободной, сильно измазанной углём рукой. Серёжа хмурится, мычит, но тут же срывается на заглушенный стон, стоит Волкову перейти на какой-то совершенно садистский темп. Два коротких толчка, один медленный, почти выходит и тут же загоняет обратно до конца, а потом снова два коротких толчка.       Теперь руки статично сжимают Разумовского в стальных объятиях. Ни дёрнуться, ни крикнуть. Горячий рот оставляет десятки маленьких, кусачих меток на плечах, где пот смешивается со слюной и мелкой угольной пылью в причудливых узорах, а сбивчивый, хриплый шёпот почти нельзя различить из-за гула в ушах.       — Ты не шахтёр-эксгибиционист, — отчётливо раздаётся рядом с ухом, — Ты жёнушка шахтёра. Моя жёнушка.       Разумовский закатывает глаза, но ответить так ничего и не может. Не потому что рот всё ещё зажат широкой ладонью, а потому что и ответить нечего. Это глупо, но мило, и тёплые чувства разворачиваются мягкой простынёй в животе. Узел лопается, острое удовольствие разливается по дрожащим конечностям, покалывая на коже красными пятнами.       Олег кончает следом с сиплым рычанием сквозь зубы, и они заваливаются вместе без сил прямо на пол. Где уже лежит сброшенная некоторое время назад ткань.       Сергей смотрит на планшет и не может сдержать глупую, влюблённую улыбку. На бумаге красуется в угольных завитушках тумана кривоватый и несуразный до безобразия лисёнок.       — Похоже ведь получилось, да? — гордо лыбится Олег, вновь натягивая на макушку берет и поправляя штаны. Разумовский глаза закатывает, но кивает, кутаясь в Волковскую футболку.       Художник всегда прав.