Расскажи мне о неволе

Взбудораженное сонмище людей загудело на главной улице острова Наруками, взывая к не прорезанному ни одной молнией серому небу. Их молитвам внимало давно утраченное божество, пугая все новыми и новыми громовыми всполохами и тешась плачем застывших женщин, тихими причитаниями стариков, жалостливостью невинных палачей, обступивших блестящую лакированную гильотину, и понуренными головами заключенных, чьи руки были навек пригвождены к бокам грязной мешковатой робой. Каждому из них Кокоми была готова целовать руки и, валяясь в ногах, просить прощения, приказывая никогда себя не простить. Ее отважные, преданные и благоразумные войны висели на волоске от смерти, а их предводитель знала, что последние сделанные ими рваные глотки воздуха после камерной темницы неумолимо приближались к фатальному. — Кокоми Сангономия, Вы готовы добровольно подписать конфирмацию об аннигиляции войска? Холодная каменистая земля резала колени Божественной Жрицы, пока ее руки были закованы в тяжёлые, неподъемные кандалы, вырисовывающие на запястьях мертвенно-лиловые кольца синяков. Она подалась вперёд, приводя одну из онемевших голеней в действие, но ее волосы грубо стиснули в кулаке, не позволяя и одного ползка сделать навстречу сломленным волям своих подданных. Ловкая рыбка невольно оказалась на суше с просочившимся в жабры песком. Ее люди, всегда верные ее величию, ее стратегически выверенному образу богоподобной жрицы видели перед собой сейчас лишь унизительное подобие бывшего лидера, по грязному лицу которой градом сыпались серебристые скопления слез. И нависающую над собой смерть. Вот только их благоразумный соратник и командир будет жить, будет жить ради них, разлагаясь в поросшем сырым мхом каземате, а вина не пренебрежет каждый раз выводить костлявыми пальцами узор на ее груди из их пролитой понапрасну крови, клеймить и тисками облагораживать очерненное предательством сердце за оборвавшиеся с треском жизни. — Да, — прошептала Кокоми, выводя последнюю линию своей аккуратной, чинной подписи. В небе сверкнула молния, знаменовавшая начало кислотно-мерзкого дождя и молчаливо-траурного торжества. На середину вынужденной сцены вышел мужчина, расправил широкие плечи, выудил из-за пазухи сверток накрахмаленного пергамента, прокашлялся в кулак, смакуя голосовые связки и этой же рукой трогая запатентованный красной печатью указ. Кокоми хотелось сбросить невесомую тяжесть фамильярных рук со своих плеч, отвернуться, не смотреть на прожигающие в ее животе зияющую дыру испуганные, невиновные в ее опостылевших прегрешениях глаза бойцов, каждого из которых она знала по имени, стойко державшихся и по сей час. Но она прекрасно понимала, что за это ей прилетит куда-нибудь между рёбер, а мускулистые руки вернут на прежнюю позицию, всего лишь дёрнув за длинный шлейф взлохмаченных волос. Щека тут же налилась свинцом, отдающим фантомной болью, а приговорённые на нее даже не смотрели. Голос глашатая проник в одно ухо, растекаясь в голове громогласным расстановочным басом, и она перестала сомневаться в том, что кто-то его не услышит. — По рассмотрению состава преступления сёгунатом вся армия Ватацуми под начальством генерала Горо приговорена к незамедлительной казни, а Божественная Жрица Сангономия Кокоми к заточению в тюрьму особого режима и показательному эшафоту каждый четверг за намеренную конфронтацию в Охоте на Глаза Бога. Толпа взревела, не собираясь мириться с несправедливой участью отстаивающих правое дело воителей, всей гурьбой наваливаясь на охранявших спокойствие самураев. Кокоми прикусила язык, чувствуя как отдающий железом вкус крови заполняет ее рот, а граждане Наруками вызывают табун мурашек по спине, когда их выразительные, пылающие надеждой взгляды в нетерпении сверкают и ожидают, пока могущественная жрица мужественно устроит свое показательное водное шоу, разбрасывая врагов в разные стороны. Но солдатские игры прекратились, как только первый Глаз Бога был заточен в статуе, а теперь и Кокоми безвозвратно утеряла свою силу, опустившись на самое дно бушующего моря. — Казнь продлится ровно три часа. — Горо, уплывай с рассветом! — Ты смеёшься надо мной? Я не брошу свое бравое войско! — Пожалуйста, я тебя прошу. Хотя бы ты сохрани свою жизнь. — И не проси. В первую очередь я не уплываю из-за тебя, — Горо лукаво улыбнулся и повел пушистым ухом. Приблизился к одеревеневшей Сангономии, протянул руку к ее прелестному лицу, еще не зная, что Кокоми, оставаясь, не собиралась умирать. — Это не просьба. Это приказ. Ногти Кокоми погрузились под кожу кисти рук, почти соприкасаясь с витиеватой лентой вены, а сиреневатые глаза превратились в серые с обрамляющими радужку алыми капиллярами, пока она неотрывно высматривала своих исхудавших, впалых людей, пытаясь выхватить хоть маленькие крупицы их застывших эмоций, пусть обвиняющих и презирающих, пусть проклинающих. Но ее отчужденная армия не выражала ничего. Палач, подтянутый преспешник сёгуна в официальном кимоно, быстро, но не менее черство облизнул губы. Подойдя к пошатнувшейся гильотине, взялся за рычажок медлительным, поглаживающим движением, будто собираясь набрать воды из колодца. В кармане он нащупал белоснежный платок, повесил его поперек правой свободной руки и вновь мерзко облизнулся. Глашатай произнес первое имя беззлобно, нарочито сухо, а Кокоми готова была расцарапать себе лицо от безысходности, если бы не камнем удерживающие ее кандалы. Она немо кричала всем телом, не находя в себе силы напрячь собственные голосовые связки для того, чтобы заорать в полной голос, а отправной точки в виде рычага у нее не было. Бедолага, которому было уготовано первому снести голову, мелко затрясся, рассыпая всю свою доселе собравшуюся в неумелый пазл гордость, когда двое самураев подхватили живой труп под иссохшие руки. Его круглые, чуть ли не вылетающие из орбит глаза выражали все — боль, животный страх, воспоминания утраченной жизни, отрицание, ожесточение и... безумие. Взгляд, который навсегда останется на записывающей подкорке памяти Сангономии, как самый страшный эпизод ее жизни, как взращенное зерно ее эгоизма. Приговоренного бросили на скамью, он забился на ней, как свежепойманная в сети рыба, крича и умоляя его не убивать — «убейте дочь, мать, жену, но только не его». Кокоми узнала его, как знала его благочестивую семью, дарившую горы хороших, искренних и теплых слов, стоило попасться им на глаза во время прогулок по деревне Боро. Теперь Сангономии показалось, словно под ее кожей бегают тараканы, а в грудь вгрызаются черви, утилизируя весь остаточный рассудок и веру в праведность своих действий, когда ее подданного приложили лицом в деревянную выемку и зафиксировали конечности кожаными ремнями, хотя, казалось, одурманенный приближением неизбежного конца мужчина мог порвать и их. Приговоренный высунул язык, закатил глаза, пытаясь докричаться до бездушного палача. Но все знали, что самым настоящим палачом являлся не эпатажный мужчина в кимоно, а восседающий на украшенном хризантемами троне сёгун с приложенными к виску двумя пальцами. Ее померкшие на фоне бледной кожи глаза оставались безмолвны, угол их падения вонзился в дрожащую Божественную Жрицу, чья оболочка, некогда являющаяся этанолом изящности и нежности, сейчас угловатыми механическими движениями стремилась вырваться из неволи, в которую та сама себя загнала. Кокоми наконец поняла, что собственными руками захлопнула за собой клетку и несколько раз прокрутила замочную скважину, удостоверившись, что никогда отсюда не вырвется. Смерть была бы для нее милостью, инаковой жизнью, но ее намыленные руки крепко стягивала веревка. Сангономия Кокоми наконец поняла, что привыкшая всех третировать сёгун добилась, чего хотела изначально, создав вокруг себя неприкосновенный культ. Заклепки у шеи измученного своими же криками смертника характерно щёлкнули, палач снова почти незаметно облизнулся. Мужчина разразился кашлем, стукаясь о деревянную поверхность гильотины кадыком, от чего ещё больше оглашая воздух криками и будто встроенными в ухо визгами предсмертной психологической агонии. Срез лезвия ещё не опускался, а вся его конструкция уже ходила ходуном от разошедшегося в эпилептическом припадке приговоренного. Сёгун объявила о начале вакханалии пренебрежительным, но легким и невесомым взмахом руки. В то же время первая смерть на глазах Кокоми водрузилась на ее согнутую спину тяжким грузом удушающей вины. Еще живой, но абсолютно ничего не чувствующий человек сомкнул зубы вокруг высунутого языка, ещё сильнее закатил глаза и так на максимальном выкате до почерневших, запятнанных белков. Слюна закапала на нижнюю губу, собрала всю скопленную с прокушенного языка кровь и — кап, кап — полетела на вычищенные до блеска сапоги палача. Послышалось невнятное последнее мычание и резкий скрип гильотины. — Ба... ал. Кто-то в толпе охнул, заплакал, кого-то вывернуло, а кто-то запричитал так, что вскоре удалился с поля кровавой расправы. Среди приговоренных началась суета, кто-то с режущим по ушам ором попытался бежать в неудобной, стягивающей робе, но тут же был остановлен самураями ударом под дых, а какой-то смельчак и вовсе решил ввязаться в неравносильную драку против сёгунатских рабов. Никому не удалось покоробить косу смерти. И никто не прикрыл выпученных глазниц отрубленной головы покойника, из которой пузырящимися ручьями валился водопад крови и внутренних сухожилий. Кожа в мгновение ока натянулась, посинела, а замогильный запах настиг замершую Кокоми, челюсть которой неумолимо потянулась вниз. Ряд черных волос мертвеца теперь проглядывался лучше, был виден каждый вросший в голову стержень. Сангономию затошнило, когда в алых кровоподтёках, обезглавленное тело сбросили в большую бочку с водой, где последние струи крови картинно окрасили ее наступившей смертью. Белая кость позвоночника выглядывала из-под раскрошенного куска перерубленной шеи, вены в которой под напором воздуха все еще сокращались. Скукоженная голова перекатилась на другую сторону, кожа сморщилась, а изо рта, который недавно с придыханием произносил имя своего великого правителя, выпал зуб. В нем красовалась черная дыра кариеса от тюремной нездоровой пищи. Кокоми припала к земле, пытаясь вобрать больше воздуха, но ее снова потянули за волосы, призывая и дальше лицезреть представление, устроенное специально для нее. Ей хотелось рыдать, но слезы не шли, а хрипы не вырывались из пересохшей глотки, будто кто-то сколотил воедино ее склизкие стенки. Она не могла отвести взгляда от лица, застывшего в омерзительной гримасе, грудь стянуло невидимой хваткой. Его убила она, своими чистыми руками раздробила позвоночник и прорезала все телесные ткани, причем так медленно, чтобы он мучился дольше и еще невыносимее. Настолько угнетающе она себя еще никогда не чувствовала. Голову скрыли от посторонних глаз, палач неторопливо провел языком, слизывая со щеки капли крови, брызнувшие на старческое лицо в процессе казни, и, оттопырив одну ногу, очистил окровавленное покрытие сапогов своим белоснежным платком, который тотчас покрылся алыми разводами, но вскоре снова оказался на сгибе его правой руки. Вторая застывшая в крике отчаяния голова слетела с очередных плеч, как блеснувшее в уже сгущающихся сумерках лезвие с петель. С каждым плеском крови Кокоми казалось, что ее внутренности перемалывают в одну скользкую, вязкую кашу и размазывают по стенкам, заставляя скручиваться и мучиться в неудержимых рвотных позывах. «Я не хочу больше убивать!» Но ее «не хочу», конечно же, не хотели слушать, безжалостно срубая оставшиеся визжащие и брызжущие слюной головы, сбрасывая окровавленные тела в новые бочонки с водой. Кокоми хотелось самой лечь под гильотину, самовольно услышать свист рассекающего воздух ржавого лезвия. Но после стольких отданных ни за что жизней она не могла, просто не могла рисковать своей, на кон которой уже были положены разорванные ткани и сухожилия. Пусть же порадуются, что ее грядущее губительное существование будет намного больнее, чем то, что испытывали они в агонии предсмертной муки. Палач в который раз облизнулся, а Сангономии показалось, что следующая кровь, которую он будет слизывать со своих губ будет принадлежать ей. Но она ошиблась. Коленки стерлись чуть ли не до самых костей, а приговоренных осталось с жалкий десяток. Они жались друг к другу, создавая бронебойный кокон из дрожащих костлявых тел, пока их призрачную видимость защиты не нарушали самураи, утаскивая к гильотине следующего мертвеца. Горло Кокоми пересохло, зубы стукались друг о друга, вот-вот готовясь отколоться по кусочку, а жилки по всему телу вздувались, болезненно пульсируя под похолодевшей от паники кожей. Она не была готова к такой боли, к такой утрате, к такому скотскому ужасу, представшему перед ее глазами; головы падали одна за другой, и все наперебой умоляли сёгуна о пощаде, хотя просить нужно было совсем у другой правительницы. Одно легкое движение, одно такое же легкое перо, которым Сангономия подписала роковой контракт, теперь сносил им головы, топил в тесном водяном бочонке. Щеки покраснели и иссушились от нескончаемых слез, дрожащие губы приоткрылись, и жрица не смогла удержать истошного крика, желая лишь одного — чтобы ее подданные услышали вырывающуюся наружу совесть, знали, что она не наслаждается их мучениями, что она здесь, прямо перед ними, умирает с ними бок о бок. Сёгун дернула за рычаг. — Товарищи! — очередная отрубленная голова, демонстративный взмах багрового платка. — Заткнись! — прошипел мужской голос сзади, явно обращённый к подавшейся вперёд Кокоми. Сбоку что-то стремительно подлетело к мечущейся в кандалах жрице, стягивая хладные цепи за спиной в твердом кулаке. Чья-то сильная ладонь пригвоздила неистовые мычания девушки обратно ко рту, с доброй силой сжимая осунувшиеся скулы, да так, что давящие пальцы коснулись изворотливого языка. Кокоми попыталась вырваться, мотая головой в разные стороны, но сзади снова потянули за спутанные волосы. Та почувствовала, как их корни трещат по швам, натягивая кожу головы, словно тетиву лука девушки-самурая, что столь бесцеремонно зажала ей рот. Сангономия нахмурила брови, не собираясь мириться с таким отношением. Будто эти верзилы не понимают, что трогают не уличную беспринципную замарашку, а Божественную Жрицу острова Ватацуми (хотя существует ли он теперь?)! Кокоми сжала руки до побелевших костяшек пальцев, потрогала металлическую поверхность тяжёлых кандалов и, приподнявшись на одной ноге, собрала все свое былое могущество в кучу, целясь обидчице прямиком между глаз. Но она давно уже выбилась из прежней, державшейся на плаву колеи, поэтому лучница, пользуясь ее дезориентированным замешательством, опустила подбородок, и Кокоми задела только ее кроваво-красную, похожую на митачурла маску, сбросив омерзительный трофей или же некий атрибут с иссиня-черных коротких волос. Самурай сзади опять натянул ее хвост и наступил на подогнувшиеся ноги, навек подчиняя Божественную Жрицу, которая сама обессилено опустилась на землю. — Какая жалость, посмотрите на нее. Нечего сопли разводить, — мужчина присел рядом с ней на корточки, а черноволосая лучница опустила руку, стирая слюну об желтый бант на обтянутом грубой тканью бедре. Блеснул Электро Глаз Бога. Она была не самураем.— Продала свое войско! Сдохнуть тебе и того мало. Попалась рыбка в сети. Ей отвесили вполне существенную пощечину, но Кокоми не издала и звука. Сдохнуть ей и правда было бы мало, поэтому она и без боя закрывает за собой решетку прогнившей темницы. Толпа мирных жителей уже давно рассосалась, да и последний приговоренный плавал в окровавленной бочке, пока палач аккуратно складывал красный платок себе в карман. Можно было бы с облегчением выдохнуть, вот только в груди Сангономии застыли все последние глотки воздуха ее мертвых воинов. Она сама не заметила, как оказалась перед самой Райдэн, однако, когда ее носильщики проходили мимо гильотины, поверженная жрица еле-еле улыбнулась, надеясь, что и для нее останется чистое место на окровавленном платке. Кокоми снова опустили на колени, прижали спутанную голову к ногам, имитируя добровольное поклонение великому сёгуну. Она не осмеливалась до этого посмотреть на могущественного Архонта, покровительницу грозы и остро заточенной катаны, но всей кожей чувствовала ее горящие праведным злорадством глаза. Хотелось стянуть с себя этот бесстрастный, отнимающий последние остатки благородства взгляд, пусть и вместе со своей кожей, только чтобы больше ничего из этого не чувствовать. — Вам понравилось устроенное представление, Сангономия Кокоми? Голос, словно жгучая сталь, скованная самым профессиональным кузнецом Тейвата, треском разошелся по барабанным перепонкам, надавив на гортань и заставив тревожно сглотнуть. — Не советую молчать, — раздался над ухом другой голос, равнодушный, холодный, но с тем более участливый. Кокоми подняла голову, чувствуя себя ничтожно униженной, разорванной на тысячи кусков и обратно непропорционально склеенной. Она прижала пыльную руку к груди, пятная выпирающие субтильные кости, и задрожала, давая волю мокрым дорожкам на собственных щеках. Хрусталики глаз дрожали, однако картинка оставалась нетронутой. Едва расплывчатой, но все еще видимой. Райдэн была непроницаемой, а ее лицо выглядело нарисованным, кукольно-апатичным, что не скажешь о словах, врезающихся в нутро настоящим Мусо но хитотати, обрушившимся с вершины Тэнсюкаку. Кокоми была окончательно повержена, и для нее не было другого выбора. Никто не услышит ее тихое причитание и плач навзрыд, которому некуда больше деться, разве что отправиться за стойкими товарищами на самое дно тесной бочки, разбухая в алой давящей воде. Знаменитая стратегия Сангономии Кокоми была всегда нацелена на благополучие солдатов Ватацуми, но страшный выбор целиком и полностью принадлежал ей самой. И звучал он намного слаще, чем трусливая смерть под собственной жалостью. Божественная Жрица на этот раз просчиталась. — Понравилось... Очень понравилось...

***

Кокоми стиснула зубы от невыносимой боли в запястьях, стягиваемых кандалами. Сырое грязное помещение давило обшарпанными кирпичными стенами, с которых шумно осыпался песок. Лишь изредка она могла выловить крошечные лучики света, падающие из решетчатого окна, но и они мало радовали, являя на свет грязное, давно не мытое тело. Жрица, шумно шаркая босыми ногами, следовала за своей проводницей — девушкой, советовавшей ей сказать то, что она сказала перед ненавистной сёгун Райдэн, Кудзё Сарой — извечным врагом на поле боя и новоиспечённым охранником. С последним Сангономия явно не хотела мириться. Странно, что самому сильному воину армии Наруками поручили надзирать над так низко падшей жрицей. Или же с нее действительно посчитали нужным не сводить пристальных глаз, опасаясь очередного переворота? Внезапно стук высоких гэта прекратился, а каземат погрузился в такую гнетущую тишину, что Кокоми смогла услышать равномерное дыхание лучницы, которая стремительно развернулась к ней. Взгляд янтарных глаз настоящего хищника ещё долго свербил съежившуюся под ним Сангономию, но потом переместился на мрачную, стонущую тюремную камеру, к замочной скважине которой потянулись обтянутые черными перчатками пальцы. Щёлк — клетка, в которую с минуты на минуту будет заточена некогда свободная в воде рыба отворилась, и Сара потянула цепь, к которой были прикованы кандалы. Кокоми пришлось плыть по течению и, морщась от боли, приблизиться к скрывающей лицо за иссиня-черными волосами тэнгу. Она взяла ее руки в свои, ощутимо сжав, и, приладив ключ куда-то в металлическую обшивку, освободила тяжёлые оковы, упавшие прямо в раскрытые ладони. Не успела Кокоми растереть устрашающие синяки и с облегчением выдохнуть, как ее со всей присущей строгим тюремным правилам грубостью толкнули прямо в темную удушающую камеру, затворив любые пути к спасительному выходу. Высокая, покачивающаяся тень ещё стояла на периферии ее зрения, но Сангономия, ничуть не смутившись, осела на пол, чувствуя, как знобит во всех возможных частях натруженного тела. Уложив подбородок себе на колени, она ещё долго наблюдала за стоявшей за решеткой Сарой и слышала ее спокойное дыхание, иногда выходящее наружу с нервным свистом. Она в первый раз видела ее вне открытого сражения, без капель крови на одежде, хотя в носу все еще ощутимо стоял этот металлический привкус, от которого хотелось побыстрее избавиться, чего бы это не стоило. Кокоми с неподдельным интересом опустила голову к плечу. Кудзё Сара подала голос. — Кровать в правом углу под окном, — окно — заложенное прочным каркасом пространство, по бокам которого еле-еле проскальзывают обрывки света, ничего из себя не представляющего, как и сама Кокоми, впрочем. — Ведро для отходов прямо под ней. Прием пищи только днем, еду Вам будут приносить, рацион сменяется раз в две недели, что в него входит мне не сообщили. Выход только на эшафот по четвергам, но помните, что по приказу сёгуна Вас могут вывести в любое неудобное время, главное, чтобы оно было удобным для Её Превосходительства. Сара говорила механически, только правду — все вещи, про которые она заученно поведала, находились в камере. Кровать — ржавая, прогнувшаяся, готовая проткнуть любое тело, самонадеянно решившееся полежать на ней, своими вышедшем из строя деталями. Кокоми схватилась за плечи, проверяя, в целостности ли ее лопатки. Ей начало казаться, что она редкими, но размашистыми шажками сходит с ума. — А матрас мне не полагается? — Нет, это тюрьма строгого режима. — Тогда я буду спать на полу. — Как знаете, — Кудзё пожала плечами, отводя взгляд. Ей было неприятно лицезреть злодеяния своего покровителя? — Меня это не интересует. Все, что от Вас требуется в обязательном порядке — это выходить из камеры, когда будет нужно. — Почему я здесь одна? — задала вопрос Кокоми. — Где остальные преступники? В каземате действительно было тихо, в отличие от нагонявших страхи ожиданий, где обезумевшие заключённые рыдают за решеткой, пытаются дотянуться до чужих ног, умоляя о краюшке хлеба, и бьются грудиной об стены, костями продавливая кожу. Но гнетущая тишина оказалась намного страшнее. — Остальные были казнены несколько часов назад. Сильный, щемящий удар под дых, от которого Кокоми замычала, зарываясь в руки лицом, и, раскрывая бледные губы, вгрызалась в свои запястья, пытаясь зубами задеть набухающие вены. Она закачалась на пятках, всхлипывая и крутя глазницами, отчего картинка перед глазами резко сменялась: Кудзё Сара, стена с отпечатками чьих-то ногтей, пол, только что нырнувший в какую-то щель паук, собственные грязные ноги с застрявшим между пальцев песком, лиловые оставленные «на память» шорты, похожие на лепестки лотоса, тоже подвергнувшиеся кардинальным изменениям. — Ещё одно условие, Кокоми Сангономия. Вам запрещено себя убивать. — А кто это предотвратит? — Я практически всегда буду поблизости. «Зачем?» — вопрос остался без ответа, потому что не был услышан из-за судорожно проглатываемых слез. Ей не хотелось спрашивать больше ничего, но Сара неотрывно стояла у решетки, потирая двумя пальцами переносицу, будто не спала несколько ночей и, кажется, вот-вот готовясь повалиться с ног. Кокоми подползла к ней, посмотрела вверх на безучастное бледное лицо, покрытое едва заметным румянцем, нанесенным прохладным приморским ветром, и хотела было просить выпустить ее, сделать милость, но вместо этого решилась на совсем иное. — С каких пор генерал превратился в надзирателя для особо опасных преступников? — Кокоми видела, как предупреждающе загорелись зрачки Сары, но продолжила свою тираду, зная, что ходит по лезвию ножа, — Бедная девушка без Глаза Бога опаснее, чем вооруженная тэнгу? Кудзё Сара присела на корточки, опустив локоть на свое колено. Она не трогала Кокоми, не била, не хватала за волосы, но ее пронзительный взгляд метил четко в слабое место, подобно острой кабурае. — Мне самой стало интересно, как человек, — ее вороний разрез глаз ещё шире приоткрылся, выплевывая слово за словом, — даже не обычный человек, а Божественная Жрица, вселяющая восхищение, являющаяся всеобщим примером благоразумия, величайший стратег и правитель, готовый пойти на все ради своего народа, смогла продать все, за что до этого сражалась, ради жизни в четырех стенах? Сейчас у всего ее благолепного народа, воистину слепых людей отняли голову за жизнь их ненаглядной Сангономии Кокоми. — Я не хотела... Душа снова превратилась в бессвязную кашу, заполняющую голову, а Кокоми припала лицом к ладони, царапая нос. Ее плечи дрожали, сдерживая стенания, а хладнокровный голос Сары обжигал внутренности. Сангономии хотелось провалиться под землю в любых предоставленных ей возможностях, хотя похороны были бы поистине самым лучшим для нее исходом. — Я не собираюсь Вас обвинять, — продолжала Сара, не двигаясь, хотя Кокоми казалось, что она с силой сдавливает плечи и усаживает ее еще ниже, хотя ниже некуда, хоть обрубай ноги, — Я просто не могу взять в толк, за что Вы так унижаетесь? Издалека казалось, что Вы найдете выход из любой невыгодной для Вас ситуации, или так только на поле боя? Кокоми молчала, выводя узор на холодном полу пальцем, как маленький ребенок, которому пытаются вдолбить свои нравоучения. А Сара не хотела молчать, все больше и больше заставляя заключённую поджимать ноги. — Вам не хватило собственных директивов? Сара поняла, что Кокоми не в состоянии дать ей вразумительный ответ, но в действительности хотела его услышать. Она со вздохом поднялась, пошатнулась на высоких красных гэта и бросила последний быстрый взгляд на окончательно онемевшую жрицу. — Что ж, спокойной ночи, Кокоми. Был день, а Сангономия Кокоми повалилась на кровать, путаясь в забытье и надеясь, что ее исхудавшее тело проткнут металлические прутья смерти.