Hassliebe

Это произошло на шестом курсе. И она даже не смогла предотвратить этот проклятый процесс. Чувство всепоглощающей необратимой влюблённости. Грейнджер была просто уверена, что, находясь рядом с ним, она будет испытывать это снова и снова. Когда его глаза изучали каждую деталь её лица. Когда слова бесцеремонно касались сердца. Вне зависимости от их посыла. Было в Малфое что-то, что заставляло её забыть об этих ненужных правилах. Гермиона — истинная гриффиндорка, у неё это в крови. Поэтому никакие указания и требования не смогут утихомирить пламенный порыв, когда сердце рвётся наружу. Впервые подобное охватило её, когда они были на совместной отработке. Банально звучит, не правда ли? Но как бы смешно ни звучало, она ловила себя на мыслях о том, каким стал слизеринец. Высокий, атлетичный, аристократичный, утончённый, грубый, высокомерный, но такой будоражащий, что аж бабочки гулом в животе согласно трепетали на мысли эдакого характера. Очень болезненно влюбляться в того, с кем ты не можешь быть лишь по природным факторам. Будто бы всё на этом свете хотело сказать Гермионе, что она занимается мазохизмом, о котором читала в книгах по маггловской психологии. И именно гордость помогала Грейнджер держаться на плаву. Ведь Малфой всегда задевал эту черту характера девушки, из-за чего та не могла закрыть глаза на все его выпады. Не будь у неё той гордости, на что бы могла пойти гриффиндорка? Она даже не хотела и не могла думать об этом, ведь так же по своей природе девушка не будет бегать за тем, кому не нужно её сердце. Это настолько унизительно. — Я не хочу причинять тебе боль. — Ты делаешь только больнее, когда не хочешь причинять боль. Малфой не мог не ощутить те самые электрические разряды, когда неведомые силы подталкивали его коснуться Грейнджер случайно лёгким движением руки под партой, бросить неоднозначный взгляд, чтобы заметить румянец на девичьих щеках. Она была чертовской. Милой. Чертовски милой. До невозможности. Только этого всего было недостаточно, чтобы сравнять счёты с тем, что испытывала гриффиндорка. Он и сам понимал это, когда смотрел в её глаза. Они говорят намного больше, чем может их обладатель. И в какой-то момент Драко не смог досчитать до десяти в её присутствии. Он просто не сдержался. Они снова были вдвоём. Необузданные. Неразумные. Забывшие обо всех запретах. Запах её свитера мягко отдавал имбирными печеньями, но Малфой ненавидел их. Так почему же сейчас он сходил с ума от этого сочетания? Ощутив лёгкие невинные касания в ответ от губ Гермионы, он смог сотворить то, от чего этот чуткий вальс перерос в пламенное танго. Она так прижималась к нему, зарываясь пальцами в волосы. Мысль слизеринца о том, что он смог завоевать такую привилегию от золотой девочки, а по совместительству подружки Поттера и Уизли заставляла самооценку подняться до небес. — Если я особенная, то почему я твой секрет? — Потому что так нужно, Грейнджер. Они поругались в преддверии Рождества. Это было самое отвратительное Рождество за все её годы, и девушка загадала, чтобы Малфой пришёл к ней и снова сказал, что она особенная. Только он не пришел. Возможно, было бы правильным решением поставить крест на подобном отношении ещё тогда. Она была слабже этого. — Мне так жаль… — Ты не одинок, слышишь? Я буду здесь всё время и позабочусь о тебе. Малфой оставил ей записку с желанием о личной встрече спустя месяц их своеобразного разрыва, и она пришла. Он выглядел таким разбитым и совсем не похожим на себя. Это заставляло что-то в области груди пропустить холод, или она просто недостаточно оделась для встречи в Астрономической башне. Парень метался в её глазах. Там мелькало безумие. Отчаяние. Внутренний страх. Грейнджер даже догадаться не могла о том, что в ту ночь хотел ей сказать Драко. Он повторял только одну фразу, и, когда он услышал что-то от гриффиндорки в ответ, чувство тяжести отпустило его. Малфой поверил. Но так и не смог признаться в том, кем он является и что должен сделать. Он мог быть тем, кто проявлял свою симпатию грубостью. Но была совсем другая сторона, которая пыталась заклеить бесконечно вскрытые раны нелепым пластырем. — Мой рот не затыкался о тебе с тех самых пор, как ты поцеловала его. Мысль о том, что ты сделаешь это вновь или позволишь больше, застряла в моей голове. Ты, Грейнджер, застряла в моей грёбаной голове. Она устала. Ей было так одиноко. Очередная ссора с Гарри и Роном из-за несогласия Гермионы с тем, что Малфой является Пожирателем Смерти. Немыслимо. Просто абсурд. Он не может быть тем чудовищем, которыми становятся эти люди в масках. Да и людьми их тяжело назвать. Как бы тот ни отрицал, но она видела, что рядом с ней он старается быть лучше. Как может быть Пожирателем тот, кто проверял ей температуру во время простуды прикосновением к шее и лбу? Для неё это было высшей степенью заботы. Она вспоминала собственного отца. Мерлин, Гермиона так скучала по нему. Он встретил её в ужасно печальном настроении и сразу понял, что к чему. Для него Грейнджер была словно книга, подвластная его рукам, открывающаяся на абсолютно любой странице. Особенная. После недолгого разговора Драко обхватил её талию, нежно взяв крохотную ладонь в свою, начав вальсировать под недоумевающий взгляд гриффиндорки. Стоило ему прокрутить Грейнджер, как спина врезалась в его грудь, и он сместил ладонь с талии на уровень живота, поглаживая его. Она спешно раскрутилась обратно с привычным и уже родным смущением под звуки возмущения от такого поведения. Главное, что они чувствовали не только физическую, но и эмоциональную привязанность друг к другу. Эту платоническую часть особой любви. Она хотела любить, любить и любить. Быть любимой. Грейнджер будет желать этого, пока тот будет давать ей шансы на мысли о подобном. — Тогда зачем ты со мной переспал? — Как тебя можно не захотеть? Ты обнимаешь меня, ты играешься с моими волосами, ты пахнешь мной, ты так искренна, и я всегда чувствую тепло от твоего тела рядом со своим — всё это накладывается одно на другое. Я должен быть латентным геем, чтобы не хотеть такую, как ты. Ты импульсивна и эмоциональна, я не могу списать вину на тебя. Но я не сдержал себя. Грейнджер, я хотел именно тебя подо мной. — Страсти, природу которых мы не можем понять, властвуют над нами особенно сильно. Оскар Уайльд. — Ты начала жалеть об этом? — Я мечтала об этом с того самого момента, когда ты стал моим горячим соперником по учёбе, втайне сходящим с ума от моей торжествующей улыбки, появляющейся каждый раз, когда я получала оценку выше, чем у тебя. И все те его предыдущие интимные контакты стоили того, чтобы сейчас Драко накрыло с ног до головы эффектом эйфории. Это когда не только тело, но и разум присоединяется к необыкновенному наслаждению от желания и получения того же. Только мысль об этом могла воспроизвести на слизеринца такой поток эмоций, аж в штанах становилось тесно. Гермиона Грейнджер с ним. Гермиона Грейнджер отдалась ему. Гермиона Грейнджер принадлежит ему вся до корки сознания. Малфой благодарил женщину, которая родила Золотую девочку. Она была создана для того, чтобы физически быть рядом с ним. Она держит его за пальцы, сжимая их, и те идеально переплетаются с его. Он обнимает её, склоняя голову к шее, и она идеально помещается в этом изгибе. Они могут обхватывать лица друг друга так, будто это их единственная функция. Такое не может быть совпадением. Но он был тем идиотом, о котором пишут книги. Ведь потерять всё то, что они добивали с потом и кровью — высшая степень кретинизма. Только чем ближе день расправы над директором, тем больше Малфой уходил в себя, теряя самообладание и контроль над сознанием. Голоса в голове, олицетворяющие все те внутренние сопротивления с самим собой, никогда не позволяли ему остаться в одиночестве. Только Драко и они. Вот ему уже кажется, что Грейнджер для него была чем-то вроде личного антидепрессанта. А сердце в знак протеста начинает кричать, что это ложь. Нельзя быть настолько зависимым от внимания того, кто тебе не нужен, но сейчас это кажется такой мелочью. Ведь может быть такое, что Малфой банально заигрался. Возможно, плохо различил соперничество. Любопытство. Скуку. Сексуальное напряжение. Потребность в тактильности. — Из-за чего Гарри бросил в тебя это проклятие? — Грейнджер… Лучше тебе не знать об этом. — Хватит решать за меня, как будет лучше! Хватит держать меня за дуру! Ты думаешь, я действительно не понимаю, что происходит? — Ты правда хочешь услышать это? — Да, Малфой. — Это я проклял Кэти Бэлл и сделал это намеренно. — Ты… Т-ты не мог. Она отшатнулась так, будто бы её облили кипятком. В его глазах было столько безразличия, что можно было захлебнуться. И Гермиона ничего не могла сделать. Она словно наблюдала за процессом добровольного самоубийства. Когда ты влюблён в человека, то все недостатки кажутся тебе недостаточными для того, чтобы оставить его одного. Но теперь она сомневалась. Быть точнее, разумная часть её мозга сомневалась в правильности своего выбора. Надежда. Та всегда была рядом с ней. Вера в него. А после сердце гриффиндорки было растоптано окончательно. Она хотела плакать и отчаянно просить его остаться рядом с ней, когда тот делал вид, что её нет в его мире. Сейчас Грейнджер мечтала о том, чтобы Малфой поцеловал её. Долго, медленно и сладко. Затаив дыхание. Дикий и мягкий поцелуй, полный страсти. Чтобы она, как обычно, шла до башни Гриффиндора и краснела, думая об этом. Дура. Месяцы шли своим чередом. — Это был классный опыт, но не более. Грейнджер, всё-таки мы слишком разные. — Извинись. — Что? — Извинись за то, что ты сделал со мной. За то, что говорил мне лживые слова. Просто извинись, Малфой! — Я никогда не скажу тебе этого жалкого «прости». Не ломай комедию. Он понимал, что с его решённой судьбой лучше быть одному, хотя он скучал по Грейнджер. Безумно. Безмерно много. Драко не зависел от неё по рефлекторной причине. В скором времени он задумается о мучительном чувстве внутри себя. Остальные люди называют его понятием «одиночество».

***

— Малфой, тебе нужно уходить! Они пришли. Они ищут тебя, — Грейнджер дёрнула его за руку около винтовой лестницы, оборачивая к себе. Она вся дрожит, крепко сжимая палочку, будто та её маяк в кромешной тьме. — По-моему, это тебе нужно уходить. — Я не уйду без нас. Без тебя, Гарри и Рона. Мы найдём тебе убежище. Ты будешь в безопасности. Её не волнует то, сколько месяцев они оба провели в молчании друг с другом, ведь сейчас Гермиона задалась целью дойти до опасного края. Потому что в голове крылся тихий, но яркий голос, который говорил, что Драко просто хотел уберечь её от неприятностей, которые обрушились на него. Что он заботился о ней также, как и она о нём. В мыслях Грейнджер умоляла его об этом. — Мне не нужно убежище. Грейнджер, я один из них, — и одним движением руки слизеринец оголяет своё предплечье. Обугленная змея, словно на отравленной коже, насмехается, заметив слёзы на карих девичьих глазах. Или у неё галлюцинации? — Я не верю, — он пытается вырваться из её хватки, но Гермиона застыла, как при заклятии остолбеней. — Прошу тебя, не делай этого… — её голос стих до полушёпота. — Я сделал свой выбор, как видишь. Грейнджер, пока ты была ослеплена мной, я за твоей спиной смог починить этот чёртов шкаф. У меня уже нет шага назад. Я впустил Пожирателей, и они будут на этом месте через… — Это же не конец. У тебя было столько вещей, которые могли дать смысл для жизни. Не сдавайся. Мы успеем всё предотвратить. — Погоди, а какие вещи? Неужто ты о себе заговорила? — он попал чётко в цель, и её рука отпустила его. — На этом моменте тебе бы стоило извиниться. Я же стараюсь сделать, как лучше. За что ты… Голос слизеринца перебил её. Грубо и по-хамски. Он подтолкнул её к стене, услышав чьи-то шаги вблизи. Глаза скользили по губам Гермионы с таким ажиотажем, что она начинала верить в вероятность их последней встречи. Именно так описывались такие сцены в книгах. Вдруг Малфой слегка наклонился, задержавшись там на секунды дольше, чем было положено. После чего он снова поднял взгляд, обрушивая на гриффиндорку всю злость. И неясно, на кого он злился больше. — На этом моменте ты должна уйти. Желательно из моей жизни. Конечно, если хочешь, чтобы твоя ценная голова осталась на плечах, — внутри Гермионы будто бы что-то умерло, и странно, что она всё ещё жива. — Я люблю тебя, — это прозвучало настолько тихо, что Драко мог этого не услышать. Но такие слова прозвучали как гром. Оглушительно. — К сожалению, я не люблю тебя настолько, чтобы выбрать сейчас. — Как ты можешь быть таким равнодушным после всего того, что было? — Это пройдёт, Грейнджер, время лечит. Не хочешь мне сказать что-то? Вдруг это последняя наша встреча. — Я хочу ничего не чувствовать в следующий раз, как увижу тебя.