Hassliebe

Это был последний его суд. Грейнджер не была на предыдущих трёх, но сейчас Малфой, оглядев снова полный зал, наткнулся на её взволнованное лицо. Оно кардинально отличалось от остальных. В нём не было торжества, ликования, радости от происходящего. Она была разбита до состояния осколков. Она даже не могла устремить свой взгляд на проклятую клетку, в которой находился парень, словно загнанный зверь. И знал бы кто-то, в каком он был удивлении, когда Гермиона встала со скамьи, чтобы озвучить несколько смягчающих моментов. В ней было столько наивности. Она должна была понимать, что её слова никак не помогут. Все жаждали того, чтобы опустить последнего члена семьи Малфоев пониже. — Я хочу дополнить, что вы не можете считать Драко Люциуса Малфоя истинным добровольцем в ряды Пожирателей Смерти. Знаете, иногда мне кажется, что вы, судья, совершенно не ознакомились с этим словосочетанием при осмотре дела. Ему было шестнадцать лет. Вы слышите меня? Шестнадцать лет. Ему угрожали гибелью родителей. И родители — это единственная сторона, которая у него была на тот момент. У него не было выбора. Подумайте сами, что бы сделали вы, попади в такую ситуацию? — Мисс Грейнджер, вы не имеете права разговаривать в таком тоне с человеком при испол… — Вам не нравится моя правда? Этот человек не заслуживает пятнадцати лет в Азкабане. Он не такой же как его отец! — Мистер Малфой вскружил вам голову, прошу вас сесть. Это начинает смахивать на заговор против Министерства. — Грейнджер, не нужно. Прекрати, — его хриплый голос заставил всех снова обратить на него внимание, и Гермиона не стала исключением. Она смотрела на него взглядом, полным агонии. Отчаяния. Грейнджер так старалась. Она так хотела его спасти снова. Его руки сцепили зачарованными нитями за спиной, когда озвучили приговор. Схватили так, словно он какой-то мусор. Мир переворачивался с ног на голову. Так казалось ему. Десять лет. Десять грёбанных лет без него. Гермиона уже просто не могла. Под гул дичайших аплодисментов она лишь закрыла лицо руками в попытках скрыть жар в глазах. Но слёзы предательски начали скатываться вниз, по предплечьям. Какой позор. Она ненавидела себя. За свою беспомощность, бесполезность, саморазрушенность. Её собственные мольбы отвлёк лёгкий пинок туфель от мужской ноги. Малфой воспользовался тем, что Грейнджер сидела на самом краю. — Я люблю тебя, — с оттенком трагизма и совершенно безумно выдал он и улыбнулся. В это хотелось верить. Вопрос лишь в том, вернётся ли Малфой к ней снова.

***

Металлические резные двери Азкабана напоминают мне сетчатку твоих глаз. Я обезумела, если чувствую себя сканером. Я запомнила каждую твою трещинку с той самой встречи. Я могла бы с лёгкостью стать выдающимся картографом, если бы для этого нужно было чертить карту твоего тела. Очаровательные острые скулы. Кожа, бледностью напоминающая мрамор, из которого сделаны статуи в маггловских музеях. Давай мы сходим туда, когда ты вернёшься? Длинные пальцы рук, мастерски нажимающие на клавиши фортепиано и вместе с тем — на клапаны моего сердца. Я бесконечно тоскую. Прошло уже два года, Малфой. Я надеюсь, что ты всё ещё так же вспоминаешь меня. Я храню каждое твоё письмо, но ты перестал мне писать уже как год. Между мной и Роном ничего не было, будто бы ты не знаешь, что такое жёлтая пресса. Прошу, ответь мне. Гермиона Грейнджер. 16 февраля 2000 год. Ответа не последовало.

***

28 августа 2008 год. Хочешь жить — умей вертеться. Именно по этому лозунгу жила героиня войны, используя свои силы где только можно. Сегодня она в Министерстве. Завтра в аврорате. А на выходных её ждет книжная лавка, о работе в которой она так мечтала ещё с детства. Хоть это даже и смешно звучит для её звания. Но сердцу не прикажешь. Ей нравились новые книги: приятный запах, чистые страницы, новые знания, свободные края для заметок, если, конечно, она могла их сделать. Ей нравились старые книги: запах пыли, примечания, написанные незнакомцем на истёртых коричневатых страницах, которые знают очень много историй, помимо написанной. Разве не прекрасно? Ей нравилось чувство этой безмерной загруженности. Когда ты возвращаешься домой, а у тебя не хватает сил даже на мысли о себе, о своём прошлом и будущем. Она ненавидела думать о своём прошлом. Ведь Грейнджер только перестали беспокоить многие вещи. Если Малфоя можно назвать вещью, конечно. Примерно три месяца назад она была расстроена из-за его категорического молчания, а потом её добило его досрочное освобождение. Ведь он даже не встретился с ней. Неужели он разлюбил меня вновь? Думает ли он обо мне так же часто, как я о нём? Где он сейчас? Это была суббота. Последний рабочий час. И именно тогда, когда перестаёшь чего-то ждать — оно возвращается к тебе. Их глаза встретились в один и тот же миг, когда Грейнджер поднимала свой взгляд от коробки, которую та открывала, а мужчина просто поворачивал голову и в этот момент посмотрел прямо на Гермиону. В изящном просторном плаще, который тот придерживал, чтобы не распахивать. Грейнджер была захвачена им, как в первый раз. Она слышала, как стоявший перед ней покупатель повторяет вопрос, но осталась безмолвно стоять на месте со сжатой книгой в руках. Малфой тоже замер, глядя на Гермиону. Лицо его было озабоченным какими-то мыслями. И все они были о ней. Грейнджер поспешно отвернулась, продолжив свою работу с клиентом, а после и вовсе хотела попросить Маргарет обслужить того самого блондина самой, чтобы он не задерживался у них, но её уже не было на рабочем месте. Да и девушка всё равно подозревала, что подойдёт Драко именно к ней. Потом она заметила, как Малфой медленно идёт к прилавку. Её сердце на мгновение замерло, потом снова забилось. Она почувствовала, как начинает заливаться румянцем её лицо, пока мужчина подходил всё ближе и ближе.

Он вернулся.

— Мы закрываемся. Приходите к нам завтра. Нет, ты не ждала его, Гермиона. — Мисс Грейнджер, — его пальцы ловко обхватили запястье девушки, заставив застыть на месте, — я очень тороплюсь. Мне нужно купить подарок для одной женщины. Он пришёл не за тобой. Губы Гермионы приоткрылись в ступоре, а взгляд мгновенно оторвался от его собственных. Она не знала, что говорят в таких случаях. — И что вы хотите выбрать? — «Гордость и предубеждение». Почему-то я уверен, что у вас это точно есть. — У вашей дамы явно очень хороший вкус. — Прямо как у вас? — Малфой с издёвкой склонил голову, наблюдая за тем, как она встаёт на стул, заранее сняв туфли. Как её ноги, обтянутые колготками, мягко ступают и приподнимаются на носочки. Он завидовал этим колготкам. — Ну явно не как у вас, — раздражённо выдала она, вытягивая несколько экземпляров книг. — Эта книга для моей матушки. Грубо и неприлично так обслуживать своих клиентов. Я ведь могу и жалобную книгу попросить. — Это вы мне говорите о грубости? — она спустилась со стула, уже подходя обратно к кассе. Она больше не смотрела на него. — Хватит уже обращаться ко мне на «вы», Грейнджер. — Я бы хотела, но, увы, долг работника. — Я должен сказ… — Какую книгу возьмёте? — перед его глазами был обычный экземпляр. Ничем не впечатляющий. Однотонная обложка, жёлтые страницы с мелким шрифтом, и на этом всё. Малфой хотел что-то другое. Вычурное. Пафосное. Крупное. Дорогое. Именно такой вариант лежал справа от скучной банальщины. — Вот эту, — он подтолкнул книгу к Грейнджер. — Я и не сомневалась. Ваши вкусы всё те же. Что побольше да поярче. — Если бы так было, то с тобой бы у меня ничего не было, — мужчина демонстративно оглядел девушку, и она грубо убрала книгу в пакет, всучив ему в грудь. — Спасибо за покупку и до свидания. — Не будь такой заносчивой. Поговори со мной, Грейнджер, мы так давно не виделись. — Так давно не виделись? — от возмущения её глаза стали в два раза крупнее. Возмущение с примесью вспыльчивого характера. Она винила его в том, что он оставил её одну. Будто бы она не имела никакого места в его жизни. Именно так обращаются с ненужными игрушками. — Девять лет не такая уж большая цифра, — он скомкал пакет, невольно сжимая его руками, говоря эту фразу, — а ты осталась всё такой же. — Какой, Малфой? — У тебя всё так же горят глаза, когда я раздражаю тебя. — Ты вовсе не раздражаешь меня. Ты докучаешь. Взмахом палочки девушка сменила табличку на выходе, обозначив закрытие лавки. — Малфой, не тревожь то, что давно уже не имеет смысла. Уходи прочь. У меня своя жизнь, у тебя своя. — Да, мы чужие друг другу. Минутная пауза. Физически больно от осознания этой правды. — Это ты хотела услышать? Драко обошёл кассу, как несуществующую преграду, загоняя Гермиону в стеллаж с книгами. Мерлин знает, как сильно она не хотела, чтобы он приближался. Но он сделал это скоро и с непостижимой уверенностью. Малфой уцепился пальцами за её оголённые плечи, открытые вырезом на блузке. Великий Салазар. Как они красивы. Женственны, остры, изящны, и её белая кожа слишком мягкая под его руками. Как фарфор, который можно легко разбить. Малфой притянул Грейнджер к себе так, что её тело находилось вровень его. Их лица в сантиметрах друг от друга. Он видит, как её зрачки расширяются при этом. — Ты ждала меня, Грейнджер… Твои глаза никогда не умели лгать мне, — его голос стих до сокровенного шепота, будто это какая-то тайна. — Ты выкинул меня. Он мог узнать этот тон из тысячи других, выдаваемых Гермионой. Был бы сейчас в её руках нож, то сразу бы понял, что она обижена. Но её голос так выдаёт себя, что даже без ножа парень ощутил её обиду. Глубокую. Тягучую. — Тебе было лучше без меня. Ты бы не смогла строить свою жизнь, цепляясь за меня. — К чёрту тебя, Малфой. К чёрту ту жизнь без тебя! — она срывается на крик, вырываясь из его хватки. — Я ждала тебя! Я писала тебе каждое воскресенье, сидя в одиночестве и в чувстве ненависти ко всему окружающему. Что я сделала не так? — Ты ничего не сделала, Грейнджер, — его руки всё ещё сжимают её. — Единственное, что я делала, так это любила тебя. Это звучит как нервный срыв. Как одинокая жизнь. Но в словах «я любила тебя» Малфой видит внутри неё комок сияющего золотого света в груди. — Ты не должна была этого делать. — Но я не могла! — Я знаю… Слышишь меня? Я знаю, что я просто наносил тебе удары своим молчанием, как любой другой, кто мог их наносить. И я знаю, что нам предстоял долгий путь, поэтому… — Никто. Слышишь меня? Никто не мог нанести мне такого удара, Малфой. Хоть убей меня, я никогда не пойму тебя. Разумом? Возможно. Но сердцем я никогда не прощу тебе этого. Убери от меня свои… — Раз мы взаимно друг друга перебиваем, то я продолжу. Мне писал Поттер после того выпуска жёлтой прессы. — Что? — наконец-то она прекратила вырываться. — Я настолько сильно любил тебя, что я не мог позволить тебе убиваться от безвыходности моего положения. Это же был абсурд. Гермиона Джин Грейнджер и Драко Люциус Малфой. Героиня войны влюбилась в Пожирателя Смерти. — Но ты никогда не был им, ты хотел другой жизни. Ты… — Я был им. Я ничего уже не смогу изменить. Тебе нужен был тот, кто поддержит тебя, кто будет рядом. — Ты посчитал Рона наилучшей кандидатурой. Она горько усмехнулась, опустив голову. Потихоньку пазл складывался в голове. В то время как восемнадцатилетняя девушка надеялась, что её собственный злодей сожжёт всё в этом мире дотла взамен на её прощальный поцелуй, будь на то возможность, этот злодей сжёг все её возможные мечты на совместное будущее с ним в её голове, чтобы она жила дальше. И пусть что не с ним. Она хотела, чтобы её любили, чтобы все те слова и действия не оставались позади. Чтобы они возымели какой-то эффект, ведь Гермиона помнила, с каким отчаянием он прошептал ей в зале суда, что любит её. Она не хотела, чтобы её оставили в покое. — У тебя могла быть другая жизнь, если бы после того поцелуя с Уизли ты выбрала его. Но ты… Ты, Грейнджер, просто невообразима. Ты хранила верность тому, кто этой верности вовсе не ждал. — Я не хранила верность. Я решила остаться одна. — Как ты узнала о чувствах Уизли? — Я хотела, чтобы он говорил мне о своих чувствах. Но я не была уверена, что хочу говорить ему о своих. Грейнджер не успела понять, когда руки Малфоя успели спуститься на её талию, поглаживая. Как она успела умудриться обхватить его предплечье собственными пальцами, с аккуратной нежностью проводя обугленную метку, словно она не проклятье, а шёлк? — Я хочу целовать тебя. Гермиона испытала то, что невозможно описать. Что-то похожее на абсолютно освобождающее чувство. — Долго, медленно и сладко. Чувствительность и эмоциональность в один миг сделали её слабой. Его поцелуи в её откинутую шею выражали самую чистую форму любви. — Мягко и нежно, Грейнджер, со страстью. Пока мы не перестанем из-за того, что у тебя дух перехватит. — Я жила воспоминаниями о твоих губах и теле всё это время. Целуй меня, не останавливайся… Шепчущая Грейнджер. Отдельный вид искусства. — Прости меня, Грейнджер. Драко просто оказывается в её объятиях, чувствуя, как девичьи пальцы ласкают спину, когда он прижимается. Их любовь такая мягкая, и грубая, и красивая, и великолепная. Для них это большая честь иметь её. Но что такое исцеление? — Помнишь, однажды я сказала, что ты исцелишься от тех вещей, за которые так никогда и не извинился? — кончик её носа проводит невесомую линию по его линии челюсти, и он слегка вздрагивает. — Ты столько раз умоляла меня быть вежливым. Я не был, но мне так нравилось слышать эти слова снова и снова. Я ужасный, я… Она касается своими прикрытыми губами его, чтобы тот замолчал. Малфой бы душу свою отдал дементору, будь у него возможность обменяться на этот дерзкий жест в исполнении Грейнджер. Всё, чего она коснётся, превратится в золото. Золотая девочка. Была, есть и будет. — Память на плохие поступки — это петля на шее, что твоей, что моей. Я прощаю тебя. У нас было столько прекрасных моментов. Было бы больно забыть это всё, поэтому, — она касается его волос, перебирая, пока Драко смотрит в её глаза, — моё сердце сейчас бьётся так же, как впервые полюбив тебя.

и в конце концов, мы все были просто людьми, пьяными от мысли, что любовь может исцелить нашу сломленность.