Предатели

Глава 23. Интерлюдия Грозовая туча с завесой дождя стремительно двигалась по течению реки, словно неведомая сила притянула облако к воде и не отпускала. Белоснежные громады воздушных дворцов небожителей клубились в пронзительно-голубом небе, и солнце изворачивалось между ними. Золотистый свет непрестанно заливал жаром зеленую равнину, рощи и деревни Руконгая. Но темная туча, будто движимая иными силами, отличными от движения облаков, накатилась на солнце, преградив ему дорогу – как разбойник путнику. Прогремел гром, сверкнули молнии на границе иссине-черного покрывала и светлого неба. Тяжелые капли дождя протоптали дорожку в траве – и гроза унеслась дальше, не нанеся большого урона. К Сейрейтею. Всего одна туча и немного грома. Подумаешь. Но скоро, неумолимо по ходу времени, грядет сезон тайфунов… Время в Обществе Душ и в мире живых текло своим чередом. Говорят же, что на небесах один день – это год на земле. А на изнанке небес – загробном мире, со временем творилось не разбери что. Оно то замирало, то прыгало вскачь, то дергало за собой мир живых, то откатывалось волной назад. Может, виноваты были в том мелкие нарушения при переходе шинигами в пространство живых без адских бабочек (когда таскали контрабанду с грунта, например), или же виноват был брачный сезон у Чистильщиков в переходах времени, или же само время нехотя наведывалось в мир мертвых, словно из-под пинка. Как бы то ни было, все привыкли к такому положению вещей и даже не пытались вести учет. В Генсее давно наступил двадцать первый век, над полями боя летали дроны, в космосе тоже что-то летало – шинигами не было до этого никакого дела, они все так же собирали урожай душ – только в новых локациях. А в Небесных дворцах и подавно не смотрели за суетой на земле. Там все было вечно и нетленно. А жизнь смертных что? Все равно что картинная галерея, где каждое полотно – чья-то жизнь. Соуске прошел обряд совершеннолетия. Это был молодой, полный сил воин. Кицуне упивался его рейацу, как вином. Уволочь спозаранку в рощу – под предлогом потренироваться – бросить на кимоно среди росистой травы и оттрахать. А потом валяться усталым и ленивым, сославшись на старость и ревматизм (лишь бы не поднимали) и наблюдать из-под ресниц, как Соуске в одних хакама и с катаной сражается с невидимым противником. Солнечные блики с листвы пляшут на голых знойных плечах, мышцы играют, и стекающие капельки пота оставляют на коже мокрые бороздки. Прошлый Айзен избегал ближнего боя, предпочитая побеждать умом и превосходством в рейацу, но Гин настоял на том, чтобы Соуске в совершенстве овладел путем меча. Пригодится. После Обона Гин маялся желанием, боясь приблизиться к мальчишке. Соуске пришел сам. Залез под теплое одеяло и ткнулся губами между гиновых лопаток. - Я хочу вспомнить, - сказал он. Кицуне не мог не поломаться: - Хочешь, чтобы я тебя трахнул? - Хочешь, чтобы я тебя попросил? – парировал тот. Дернул за ворот юката, оголив плечо… Они кувыркались в постели полночи, шумные, с плещущимся рейацу, не давая никому в доме заснуть, и отряд нашел еще одну причину ненавидеть наместника Ичимару Гина и его приемыша Айзена Соуске. Парень еще в прошлом году стал пропадать неизвестно где; возвращался через несколько дней, ни о чем не говорил. У Ичимару чесались руки взять палку и отходить его по заднице за такую самостоятельность. Но он знал, кого воспитывает. Не бил больше. Соуске бросил катану в траву и сел рядом отдыхать. Гин лениво открыл один глаз. Соуске тряхнул головой, и по загорелой шее полоснул хвост темных кудрей. - Расскажи мне сказку, Гин, - вдруг попросил он, вытянувшись рядом. - Не слишком ли ты большой для сказок? – фыркнул кицуне. Раньше, бывало, они валялись в кромешной темноте деревенской ночи посреди поскрипывшего от старости дома. От ветра дребезжали потрескавшиеся ставни. В открытых сёдзи небо было усыпано звездами так густо, словно кто-то стряхнул белую краску с кисти на черное полотно, и Гин рассказывал притихшему мальчишке про Орихиме-Ткачиху и Хикобоши, который пасет коров небесного царя у Млечной реки. Рассказывал, как стреляет из лука храбрый воин, который появляется в разгар лета на небе, и как жалит Скорпион, и как гремит Небесный барабан, три звезды которого видны так ярко, и как кружится у Мирового столпа небо, и как кролик печет на Луне пирожки. Соуске сорвал травинку, сунул в рот и повернул голову к Гину. Он молча ждал. В его умных, блестящих словно полированный агат, глазах, как в зеркале, отражалась полная готовность слушать. Подозрительно. Для чего ему понадобились древние сказки?.. - Ну, и какую же ты хочешь услышать? - Про Такухататидзи-химэ – Старуху-прядильщицу. Про Богиню злаков Оогэцу-химэ, которая может накормить весь мир. Про искуссного Канэнагу – Кузнеца-Мечника. Про Мьёкен – Того-Кто-Видит-Всё, который пишет историю мира своей волшебной кистью. И еще сказку о Молодильной воде. Любопытный лис знал много легенд и преданий о богах мира живых (некоторые из уст этих самых богов, ведь пару раз по долгу службы пришлось пересечься), но те сказки, которые упомянул Айзен, Гин чаще всего слышал от обитателей мира мертвых. Сказка – ложь… да не ложь. Намек – да не намек. В каждом уголке мира свои. У лесных народов говорили о волках и учили, как существовать рядом с ними. Волк – хищник, да зубаст и опасен, но и помощник, если ему поклониться до земли. Из лесу выведет, верно служить будет до гроба – и так из уст в уста передавали мудрость народов. Так же говорили о неукротимых водных драконах живущие у речных берегов ханьцзы, стремящиеся одолеть буйство водной стихии. Или о степных соколах – птицах солнца – египтяне. О чем же могли поведать легенды мира мертвых? О богине, которая ткала полотно судьбы. Твой жизненный путь был в ее власти. Коли найдет она твою нитку в общем полотне истории – вплетет в красивый узор, соединит с золотом али окрасит алой кровью, а то и оборвет за ненадобностью. Мечтали души о вкусной еде и о нескончаемых пирах, возвращающих жизненную силу – рейацу. Как нищие молились о пропитании, так и мертвые молились Кормящей богине. Прямо как в земной жизни: «хлеб наш насущный даждь нам днесь». Ходили легенды и о волшебном кузнеце, ковавшем оружие. Это, конечно, было официальное божество готеевцев, связанное с культом зампакуто – его храмы стояли и в Сейрейтее тоже. Среди воинов поклонению огню и мечу не было чем-то из ряда вон выходящим: Гин знавал истории и про хромого микенского бога Гефеста – покорителя вулканов и создателя чудо-оружия, и про римского Марса, облаченного в кроваво-огненные одежды… Да сколько их было в том сонме божеств, которые населяли небо в мире живых, и не перечесть! Со своей иерархией. Гин, конечно же, был простым кицуне из-под горы Коя, и место его во всей этой небесной круговерти было у стоп богини Инари – но из-за своей оплошности он и этого статуса был лишен, и сейчас был вынужден якшаться с существами нижнего мира – Той Стороны, как говорили когда-то, или Чистилища, а сейчас, по-модному, Общества Душ. Ну и конечно же, все мертвые хотели так или иначе вернуться в мир живых, а посему сказки об источнике живой воды здесь были, что называется, мега-популярны. Найдешь ее – и сразу переродишься. Правда, у источника был хранитель, которого нелегко одолеть… И чудищем крылатым его называли, и старцем, и просто шутником-затейником, но не суть. Главное, что не каждый заслуживал глотка этой воды. А иногда и платил своей душой. Гин вспомнил, что в последнее время Соуске пропадал надолго и в неизвестном направлении. Искал что-то? Уж не Молодильный ли источник и Старуху-прядильщицу?.. Но это были только сказки. За всю тысячелетнюю историю его изгнания здесь – Гин никогда не видел местных богов. Как и их повелителя – главного божества загробного мира, Эмма-о. Так он и сказал Соуске. - Значит, не видел… - Соуске отвернулся и, щурясь от яркого света, посмотрел на солнце. – Почему, интересно, они считают Прядильщицу старухой… Если у них там есть молодильная вода… Хм-м. - Ты ищешь логику в детских страшилках? - Если она неочевидна, это не значит, что ее нет, - Соуске пожевал травинку задумчиво и сказал невпопад. – Пятеро… Четыре хранителя неба и один мудрец. Он говорил о мудреце с кистью, возле которой крутился небосвод. Эта версия легенды Гину была самой непривычной – в мире живых Полярная звезда звалась Столпом мира – Мировой осью, а здесь – это была кисть, с помощью которой вершили историю. Есть запись – есть и история. Зачеркнуто… значит, и не было ничего. Это вписывалось в логику загробной жизни… и в методичный протоколизм шинигами, которые вели учет каждой душе (или должны были, но ленились – что он сам не единожды мог подвердить). Но сама идея росчерком пера повелевать жизнью и смертью – да, это было в духе бюрократов из Совета 46 и приводила в трепет простой люд. Где-то такой вот документик с его именем лежит в небесных архивах, чтоб ему гореть синим пламенем!.. Гина на секунду пробрала дрожь, несмотря на жаркий день. - Скоро август, - сказал Соуске. - Да ты что, - Гину не хотелось даже шевелиться. – Какой сюрприз. - Ты должен будешь дать ответ Ямамото не в этом, так в следующем году. День был положительно испорчен. Гин сел. Соуске тоже сел. Потянулся, зевнул, завязал потуже шнур на волосах и продолжил: - В августе я поступаю в Академию. Гин молчал. - Я написал заявление под чужим именем, и меня допустили к экзаменам. - Под чьим именем? – сощурился. - Юске, - Соуске улыбнулся. - Из двадцать девятого южного, Аояма. «Юске»… это «Соуске» без первого слога. Неплохо. Имя предателя не пользовалось популярностью в городе, и руконгайцы вольны были сменить его на другое. Шинигами в Сейрейтее не придерутся. Но Соуске рано в Сейрейтей… - Это опасно, - сказал Ичимару. – Одного я тебя не пущу. - Кто сказал, что я буду один? – Соуске снова откинулся на мятое, вымокшее в росе кимоно, закинул ногу на колено и сорвал травинку. Сунул сочный стебель в рот. – Я возьму сайя Сокьёку из тайника Академии и приручу феникса. Ямамото стал стар и неосторожен. Шинигами нужен новый герой, раз Куросаки сбежал. Меня возьмут в Готей. Он все решил – как всегда, без Гина. Уйдет. Лис не сможет его остановить. - Хочешь сочинить собственную сказку – геройскую? – язвительно огрызнулся он. - Божественную, Гин, - поправили его. Кицуне вздохнул. Айзен был неисправим… И как всегда загадочно-будь-он-неладен-таинственнен. Сказал «а», но не договорил про «бэ». Догадывайся сам, лис. Если Айзен решил действовать дальше без Гина… Для таких планов у него должны быть другие союзники. Не слуги, а союзники. Раньше это был Тосен. Кто теперь? И когда он успел? Гин вздохнул еще раз, лег рядом и ткнулся лбом в его плечо: - Помните? В Лас Ночес, когда Эспада окружила вас и отобрала зампакуто, - они делали это по вашему приказу? - Я не приказывал. Но так должно было быть. Арранкары считали, что они сильнее шинигами. Зачем было разубеждать их? - Неужели вы не приготовили план отступления на случай, если я отдам Хогьёку? – допытывался Гин. – Кто спас бы вас от казни? Кто еще знал о том, что вы выживете? - Ревнуешь, Гин? - Конечно, - хмыкнул. – Кому вы доверили свою жизнь, кроме меня? - Не веришь? - Соуске улыбался. – Больше никого не было, Гин. Он не поверил. Айзен не раскрывает своих тайн. Кто-то на его стороне. Улькиорра? Куросаки? Он хочет, чтобы кицуне слепо следовал за ним. Бессердечный ублюдок. - И не будет? Ну, посчитаю это признанием в любви, - лис закрыл глаза. Соуске засмеялся, искренне и звонко. Ямамото Генрюсай Шигекуни любил шоги. Он частенько играл со своим прежним лейтенантом, да и нынешнего иногда усаживал за игральную доску. Изуру был способный мальчик. Но постоянным партнером генерала был Кёраку Шунсуй. Они могли сидеть всю ночь, приговаривая бутылочку за бутылочкой. Вот и сейчас на доске выстраивались две армии. Шунсуй травил анекдоты, запивал их вином и чесал в затылке, поглядывая на свою половину поля. Ямамото, хитро сощурившись, сидел каменным изваянием перед низким столиком, сложив сухие сморщенные ладони на рукоять трости-зампакуто. Ветер скреб кончиком бороды по каменному полу. Эту пешку Ямамото назвал «Урахара». Он принесет ее в жертву, чтобы заставить противника раскрыться. Вот только кто возглавит армию шинигами? Хицугая? Кира? Нет, Кира нужен в тылу – в Сейрейтее. Генерал поставил слона, загородив своего короля в крепости Ягура. Шунсуй недовольно буркнул что-то и подвинул к границе серебряного генерала. Старик мысленно окрестил его «Куросаки». Сильная фигура. Кого поставить против него? Придется подумать. Вся ночь впереди. Ямамото Генрюсай Шигекуни усмехнулся в бороду. Гораздо больше «Куросаки» его волновала другая фигура за линией обороны Шунсуя. Белый король. Ямамото назвал ее «Ичимару». Урахара ткнул пальцем в экран. Тот не подавал признаков жизни. Киске прищелкнул языком, почесал лоб и полез вниз смотреть, что случилось с проводкой. Пришлось заехать пару раз кулаком по корпусу, прежде чем агрегат заурчал, и погасший монитор воскрес. Из вентиляционных щелей посыпался белый песок. Ученый пощелкал по клавишам на пульте. Жалобно заскрипел принтер, пожевал и выплюнул карту показаний одного из манипуляторов Эспады. Год назад Заэль Аполло чуть не свихнулся. Урахара решил, что кто-то дал Заэлю два противоречащих друг другу приказа. Какие? Никто ничего не добился от Октавы, и ему стерли память. Сегодня – снова истерика. Параметры на психическом стабилизаторе не сходились. Поступила директива Совета: утилизировать. Исполнить ее – все равно что сунуть руку в осиное гнездо. Ученый не подходил для того, чтобы править Лас Ночес. Слишком увлеченный исследованиями, не способный руководить сворой арранкаров, Урахара занимался своими делами, а Эспада – своими. В двенадцатом отряде все было проще – его право на главенство никто не оспаривал, и работа в исследовательском центре строилась на голом энтузиазме ученых. Урахара не вмешивался в заведенный в Уэко порядок – и его в ответ не трогали. А что там говорит Совет – так, где Совет и где Лас Ночес… Дипломатия между шинигами и арранкарами заканчивалась на почтительном расстоянии друг от друга, поэтому и Урахара, который прекрасно знал о силе Эспады, и арранкары, также хорошо осведомленные о потенциале бывшего капитана, тактично держались подальше друг от друга. Но времена менялись. Урахара бросил карту на стол. Арранкары нашли способ не подчиняться манипуляторам. Как? Что они еще могут? Все эти годы пустые следили за оккупантами. Изучали. Получили доступ в Сейрейтей. Терпеливые твари. И умные. Как и положено хищникам. А против них трое: сам Урахара, Куросаки Ишшин и Йоруичи-сан. Если наверху решат, что игра в добрых захватчиков не стоит свеч, то Готей перекроет гарганты и уничтожит это гнездо. Никто не выйдет из Лас Ночес. Тессай и Кон – в мире живых, вытащат их, если успеют. Понимая это, Урахара забросил проект по манипуляторам, приостановил укрепительные работы, сосредоточившись на одном: найти Хогьёку, если он остался в Лас Ночес. В душе Айзена камня не оказалось. Киске все равно не поверил признанию, вырванному под пытками. Соуске проходил практику в лабораториях НИИ, когда писал диссертацию по трансформации рейацу. А став профессором на кафедре физики духовных частиц, мог иметь доступ к любой информации о работе двенадцатого. Он знал в лабораториях каждый угол. Наверняка, интересовался инквизицией. Пытки были бесполезны. Айзен спрятал Хогьёку, не оставив ни одной зацепки, где его искать. Эспада считала, что Ичимару Гин знает. Урахара с удовольствием бы побеседовал с ним о камне. О да. С огромным удовольствием. Пожалуй, он начал бы с фазы синтеза духовных частиц, а потом расписал бы в красках реакцию распада. Ичимару не был физиком, но Киске слышал, что он считался одаренным студентом, и рассчитывал, что долго ему не придется объяснять, чем опасен Камень разрушения. Черная горошина, опутанная поблескивающими жилками, внутри которой пульсировал крошечный звездный свет. Смог бы Ичимару продолжать улыбаться, услышав правду? Жилки – это нити металла, отрицающего духовную энергию. «Абсолютный кеккай», полученный от клана Шихоуин. Крошечный свет и пульсация камня – мельчайшие взрывы. Под ударами духовной силы скорость реакции увеличивается, камень превращается в плазму и выбрасывает огромное количество энергии. Хогьёку – это сжатое до крошечных пределов солнце. Ичимару бы радостно кивал. Все понятно, Урахара-са~н… Скучно, Урахара-са~н… Повеселить тебя, лис? Главное – равновесие. Айзен активировал Хогьёку, а значит, снял дополнительный слой проволоки из абсолютного кеккая. Кеккай внутри камня исчезнет, если прекратить воздействовать на него духовной силой. В богатом рейацу воздухе Уэко Мундо Хогьёку может лежать почти вечно. В Обществе Душ камень превращается в бомбу замедленного действия. Маленькое солнце – достаточно, чтобы уничтожить целый мир. Поэтому и нельзя внедрить его в человеческую душу. Она не обладает бесконечным запасом энергии… Когда-нибудь Хогьёку взорвется. Как долго ты будешь смеяться, хитрый лис? Хлопнула дверь лаборатории. Он вздрогнул. Кошка – нет, голая Шихоуин Йоруичи стояла на пороге и улыбалась Урахаре странной улыбкой. А глаза блестели так же нехорошо, как когда она явилась в зал Совета 46 триста лет назад, чтобы выкрасть преступника. Урахара внутренне сжался. Кошка принесла плохие новости. Принцесса развалилась на стуле, закинув ноги на стол. Одолженная ей хаори валялась на полу. Урахара почтительно поднял загорелую пятку и спас важные документы. Блестящие черные волосы свесились со спинки стула до самого пола, кольцами лежали на грудях. Голая, коричневая, гладкая. Урахара натянул шляпу на глаза… Голодная злая принцесса из великого рода Шихоуин. И его госпожа. Он отошел сражаться с барахлившей кофеваркой. - Киске, - Йоруичи свернула самолетик из карты показаний Заэля и бросила в Урахару. – Сядь. Поговори со мной. Я соскучилась. Он вернулся с кружкой для нее и сел за стол напротив, уткнувшись взглядом в пыльные пятки на раскиданных бумагах. Садиться рядом не посмел. Она скрестила ноги и вонзилась зубами в обломанный ноготь. - О чем вы хотите поговорить, принцесса? - Я была на разведке в пустыне. Куросаки Ичиго зачастил сюда – в обход Лас Ночес. Вайзарды прячутся в Каменном море. А знаешь, кто с ними? Гриммджо Джаггерджек. Понимаешь? Урахара вздохнул: - Конечно. Вам больше не о чем со мной говорить, кроме как о делах… - Не придуривайся, Киске. Он снова вздохнул: - Куросаки-сан переметнулся к вайзардам. Обидно. Она дотянулась ногой и двинула ему пяткой в лоб. Шляпа слетела и мягко покатилась по полу. Урахара зажмурился. Странные у вас игры, говорил Куросаки Ишшин. Почему странные? Всю жизнь так. Маленькая госпожа и принятый в клан Шихоуин изобретательный мальчуган Урахара Киске. Он был для нее слугой, оружием и любовником. Как и Тессай. Сой Фон. И куча других людей, о которых Урахара не знал, но догадывался. Поэтому Йоруичи могла сидеть голая на коленях Ишшина, царапать ногтями колючую щетину на его подбородке и кусать плечо, требуя ласки, - а Урахара рядом ковырялся в разобранных манипуляторах и приносил кофе по первому требованию. Куросаки долго не выдержал, сбежал в пустыню. Предварительно сломав Урахаре нос. «Ей нужен мужик, а не тряпка!» Все Куросаки, наверное, романтики… Она была госпожой. Любимой, желанной, голой, бродячей. И сейчас она хотела услышать ответ на вопрос. - Арранкары и вайзарды устроят восстание против Готея, - сказал он. – Эспада захватит Лас Ночес. Куросаки, скорее всего, поднимет бунт в Сейрейтее. Я не знаю, какова их цель, но могу предположить, что Куросаки поссорился со старым Ямамото и собирается сместить его с поста главнокомандующего. А еще я думаю, что даже если мы потеряем Уэко, у меня есть магазинчик в Каракуре… - Триста с лишним лет, Киске… - перебила Йоруичи. – ты отбывал наказание за преступление, которое не совершал. - Я был глуп и неосторожен. Я хотел исправить свою ошибку с вайзардами… - Снова сожалеешь? Всю жизнь будешь сожалеть? – принцесса криво усмехнулась и толкнула ногой кружку. Горький напиток залил стол и принялся медленно расползаться по бумагам. Кружка скатилась и разлетелась осколками по полу. - Еще кофе? – почтительно спросил Урахара. - Ненавижу твой кофе! Твои сожаления! Что сделано, то сделано. Думай о будущем. Плевать на вайзардов – они должны быть благодарны за то, что живы остались. Плевать на Айзена и Хогьёку. В задницу Эспаду. Что ты хочешь получить от этой войны? Урахара прикусил губу и улыбнулся. Схватить бы ее за плечо, за космы дернуть, отхлестать по спине собственной же хаори… Он выдохнул. Любимая. Да – но госпожа, и этого не изменить. Она не позволит. Ноздри расширились. Слова комом встали в горле. Запах кофе будоражил нервы. Глаза принцессы горели злым пламенем. - Я задала тебе вопрос. Что ты хочешь получить от этой войны, Киске? Урахара скользнул беглым взглядом по загорелым плечам. Йориучи выждала минуту, убрала ноги со стола, сверкнув розовыми сосками за паутинкой прядей, и встала, не боясь наступить на осколки. Он остановил взгляд на выпуклом пупке. Пусть Хогьёку разнесет все к меносам собачьим. Ему не нужна была война – но Йоруичи желала увидеть, как гений Урахара выплывет из очередной порции дерьма и отхватит себе жирный кусок чего-то там для клана Шихоуин – власти ли, зависти ли. Он, конечно, подчинится и отхватит, и она будет гордиться своим слугой… и снова смачно целоваться с Ишшином на его глазах. Он должен был сказать: «Приказывайте, Йоруичи-сан». Но губы будто сшили нитками, и он мог только молча улыбаться. Принцесса презрительно махнула косами и пошла к двери. - Вас, - непозволительная правда скатилась с языка. – Йоруичи-сан, - Урахара поднялся и подобрал шляпу, не глядя на застывшую на пороге женщину. – В этой войне для меня важны только вы. Если я выиграю, я бы хотел получить вас. Она повела плечом и, кажется, сделала попытку прикрыться от него. – Оригинально, Киске… Ну… - Неужели кошка не могла подобрать достойный ответ?! Йоруичи облизнулась и улыбнулась в нерешительности: – Попробуй… Я… принимаю твой вызов. - Как скажете, принцесса, - обреченно хмыкнул Урахара. Круглая луна повисла в небе над грядой гор, а за ветхими перилами начиналась пропасть, подмигивающая редкими огнями деревенских домов. Ичиго сидел на теплых досках террасы. Хижина была пуста. Такамаса снова ушел в Уэко – после тысячи лет заточения гарганта в Каменное море оказалась для него подарком. Ушел на охоту. Надо спросить у Шинджи, где он. Но если сунуться в Уэко, то вайзарды опять начнут торопить. Эспада только и ждала, когда Ичиго даст сигнал к нападению. А он оттягивал этот момент, как мог. Рукия тенью скользнула по небу и приземлилась на перила. Он вскочил и подхватил ее – легкая, как пушинка. - С ума сошла. Здесь все давно сгнило, - проворчал он. – Навернешься же! - А ты мне лекции не читай, господин изгнанник, - хмыкнула она. – Звал? - Звал… Ичимару Гин все так же носил письма в Сейрейтей со временем следующей встречи. Рукия прибегала в Аояму во время дежурств в Руконгае. Даже Ренджи ничего не знал, не говоря уже о Бьякуе. Местные жители не подозревали, что на вершине холма есть старая хижина, и в ней прячутся двое влюбленных. - Есть хочешь? – Рукия теребила его пальцы. - Давай. Она ускользнула в дом и зашуршала свертками. Ичиго не в первый раз подумал, что из нее получилась бы замечательная мать. Но он сам был виноват, что не получилась. Он сделал выбор – а она даже не позволила ему извиниться. Они валялись на старых одеялах и смотрели на звездное небо в распахнутых сёдзи. Рукия не знала о заговоре в Уэко Мундо. Он предупредил союзников, чтобы ее не трогали, окажись она на поле боя. Ичиго положил голову ей на грудь и закрыл глаза. Как же он не хотел этой войны! Перед тем, как уйти, Соуске избавился от свидетелей. Ичимару лежал в постели, рассматривал в полутьме потолочные балки и слушал, как во дворе и в доме умирают его солдаты. Он не хотел отпускать Соуске. Но магией его не привязать, это было понятно еще в прошлой жизни. Его даже Хогьёку было не привязать. Гин подозревал, что из-за камня он иногда видит мир глазами Соуске. Его рейацу так тесно вплелось в рейацу кицуне, что аж страшно становилось – а если не получится отвязаться? Мысль была дурная, он отбрасывал ее от себя раз за разом. Еще одна мысль крутилась постоянно – попытаться воззвать к Хогьёку. Может, есть в нем какой-то разум. Пока что Гин не хотел даже дотрагиваться до того, что хранилось в его душе. Получится ли перевербовать Хогьёку или он прочно связан с энергией Айзена? Может, поэтому Айзен и не умер, а вся история с проволокой была лишь для отвода глаз? Вспомнилась сказка проклятая про иглу в яйце, а яйцо в зайце. Только не в зайце, а в кицуне. Гин спрашивал себя, точно ли он хотел был сосудом для злого бога, и пока не находил ответа. Наверное, все-таки хотел. Кто еще может освободить кицуне от проклятия мира мертвых? Кто еще дерзнет бросить вызов Королю душ? Ну вот Гин, например, бросил. Ичиго. Вайзарды. Кто там еще в обиженных? Нет, Урахара смирился (или что-то знает) – он не станет. Эспада – хотя большинству там плевать и на бога и на черта. Какие-нибудь еще ренегаты… Околовеликий клан Шиба? Да мало ли кто! Квинси… Хотя тех вроде извели. Бред? Бред. Мысли крутились в голове, но не находили выхода. Он привык действовать, пусть и наобум, интуитивно, а сейчас не мог сделать ни шага. Только ждать, что сделает Айзен. Он нехотя повернул голову, когда парень вошел в комнату. Катана вернулась в ножны, чистая и холодная, порезав свет от масляного светильника. - Ты обиделся, Гин? Шинигами не признают в нем Айзена Соуске. Мальчишка учился обманывать у кицуне. Длинный хвост кудрей, затянутый шнуром на затылке, искренняя улыбка и чуточку нахальства. Неотесанный руконгаец. То, что надо. - Ты снова оставляешь меня одного. - У тебя есть Шинсо. - Я не о врагах, - лис встал. Край юката спал с плеча, и Ичимару рассеянно поправил оби. Снял браслеты и бросил на кровать, потер покрасневшие запястья. - У тебя впереди приключения, будет весело, а я сгнию в этой глуши, - он отвернулся, скрывая кривую усмешку. Соуске приставил катану к стене. Ичимару обернулся, когда Соуске провел пальцем вдоль хребта и оттянул ворот. Взглянул в лисьи глаза: - Осталось недолго, - развязал его пояс. – Скоро я вернусь в Сейрейтей, и ты тоже. Не торопи события. Еще ночь, - поцеловал и усмехнулся. От него пахло смертью и желанием, почти околдованным. – Ложись, - коснулся губами его уха и улыбнулся. – Сегодня ты принадлежишь мне… Буря приближалась к Сейрейтею. Занятые делами шинигами не поднимали головы от бумаг. Окна были закрыты, высокие стены скрывали и руконгайские лачуги, и горизонт, откуда наползали темные тучи. Впрочем, бурю можно было бы разглядеть и на страницах документов, если бы шинигами внимательно вчитывались в написанное. На каждой странице, словно огромное предупреждение, стояла дата, приближающаяся к опасной отметке. Шел 998 год после окончания войны с Квинси. Но солнце ярко светило над Сейрейтеем, иссушая густой летний воздух, пропитанный влажными запахами, утренней росой и теплыми дождями, и только с каждым днем приближения осени удлиннялись тени на улицах, а испарившаяся вода уносилась ветром и собиралась где-то далеко в грозные тучи. Когда сменится ветер, то придет сезон тайфунов, а пока… Пока лето. В начале осени Гин был в Сейрейтее. Он зашел в третий отряд – будто бы по старой памяти, а на самом деле для того, чтобы оставить для Рукии письмо. На Ичимару смотрели косо: кицуне. Соуске ждал его у реки. Форма Академии хорошо сидела на мальчишке. От его рейацу кружилась голова. - Я приду в таверну в третьем районе после отбоя, - обещал Соуске. Он был, как наркотик. Жаль, что впрок нельзя насытиться. Вернувшись в свой район, Ичимару, чтобы не скучать, занялся подготовкой к зиме. Утроил все налоги и заставил разозленных крестьян латать старый дом. Те не роптали – боялись. В начале зимы он снова отравился в паломничество в Сейрейтей. Соуске досрочно сдал экзамены первого уровня и готовился ко второму. В Готее его заметили, кто-то даже припомнил Шибу Кайена, мол, он так же ярко взлетел; учителя прочили юному дарованию место лейтенанта у Зараки, или Мадараме, или даже Хицугаи. Ичимару посмеялся – кого выберет его питомец? В этот раз им не удалось увидеться, и у Ичимару совершенно испортилось настроение, и снова разболелась голова. Если еще и весной не удастся увидеться… Ему снились сны про Соуске в Академии. Это были не пустые мечты – кицуне словно наблюдал за происходящим глазами Айзена. Связь между ними становилась все сильней. Под Новый год Ямамото-сотайчо прислал дюжину новобранцев в пограничный отряд. Но за неделю до того, как солдаты выступили из Сейрейтея, в лаборатории двенадцатого отряда произошла авария, и на город повалили меносы из разорвавшихся гаргант. Новоприбывшие бойцы, говорили, что это было безумно красиво… Как проснувшийся Сокьёку распахнул огненные крылья и превратил кружащуюся метель в горячий дождь, а черные кляксы меносов – в фейерверки искр. Второкурсника с банкаем взяли в Готей. Шинигами поверили, что рожденный раз в тысячу лет хранитель, каковым всегда считали Хицугаю Тоширо, это новый лейтенант второго отряда – Аояма Юске. Ичимару выслушал восторженных новобранцев, поднялся и, ничего не говоря, ушел в дом. Зябли руки. Он ждал, не зная больше, зачем Соуске старый лис.